Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

Следом я проверил этого старика, но не нашёл ничего подозрительного. Обычный человек. Если не считать вероятной связи с нацистами, учитывая акцент. Кости чуть не соответствовали возрасту, но это едва ли странно.

И всё же не зря я взял кровь прямо из человека. Погрешность он и вправду не сможет объяснить. Если только Серго не настолько параноик.

Так я продолжал наблюдать, и вскоре увидел много интересного.

Карпатский сектор. К-18-38

Север. Наблюдение.

Каспий. Биология.

Транзит. Линия М.

Особая медицина. Не сводить.

И ещё одна, стоявшая чуть отдельно.

Живые отклонения. Центральная полоса.

«Вот оно…»

И это явно только верхушка айсберга!

Никаких сказочных названий и никаких легенд. Только сухие шифры, сектора, линии, подкатегории. Обычное государственное делопроизводство, которое десятилетиями училось не называть вещи своими именами.

Я был взволнован, но быстро подавил это чувство.

«Нельзя торопиться».

Сейчас было не время. Стоило пробраться сюда тогда, когда никого не будет дома. Тогда можно будет ознакомиться со всем в комфортной обстановке.

Серго и вправду оказал мне услугу. Возможно, я даже отплачу ему тем же, когда придёт время...

*

Правая пробирка была в безопасности. Во всяком случае, настолько, насколько вообще можно было говорить о безопасности в подобных делах. Оставалась левая.

С ней всё вышло проще.

В санчасти КБ-1 ночью дежурила одна сестра. Она дремала за столом в соседней комнате, подперев щёку ладонью. Шкаф, где оставляли материалы до утренней раскладки по картам и направлениям, нашёлся сразу. Моя левая пробирка стояла там же, где я и ожидал: на верхней полке, рядом с двумя другими сегодняшними заборами.

На этот раз даже сверхскорость не понадобилась. Достаточно слуха.

Я унёс с собой обе части собственной крови и оставил в системе две чужие. Всё, что могли теперь проверить по обычной линии и по особой, показывало человека. Пусть необычно крепкого, пусть слишком здорового, но всё ещё человека.

А Серго…

Серго, скорее всего, и после этого не успокоится.

И это было нормально. Я бы на его месте тоже не успокоился, если бы знал, что за пределами обычной медицины в стране уже накопили слишком много странного.

К утру выяснилось, что вчерашний разговор у Серго не только прибавил мне работы.

Лебедев отвёл мне крошечную комнату неподалёку от своего кабинета — раньше здесь держали архивный хлам и старые сводки. Теперь в ней стояли стол, стул, лампа под зелёным абажуром и два шкафа, забитых папками. Не кабинет, конечно. Но уже не место у стенда, где ты вечно путаешься у кого-то под ногами.

Полного пропуска во всё КБ мне, разумеется, никто не выдал. Не тот вес, не тот возраст и не тот порядок в стране. Но кое-что всё-таки изменилось. Теперь я мог по линии Лебедева запрашивать журналы, акты и сводки со смежных участков, а если требовалось — проходить туда же по разовой записке, уже не как мальчик на побегушках, а как человек, которому поручили сверять одно с другим. Это был не свободный доступ. Это было хуже и лучше одновременно: узкий, управляемый коридор туда, где начиналась настоящая польза.

Сам Лебедев молча указал на стол с тремя пухлыми папками.

— Садись, — сказал он, даже не здороваясь. — Раз захотел смотреть смежников, они твои. Теперь здесь твоя рабочая зона.

Он толкнул ко мне верхнюю папку.

— Сектор сопровождения. Сборка и испытания. И отдельно — жалобы соседей на то, что «эти идиоты опять всё валят на нас». К обеду скажешь, где тут просто взаимная ругань, а где один и тот же сбой ходит по кругу.

— Кхм… Николай Александрович, а это не перебор?

— Ты сам на это подписался, Ваня.

— Справедливо.

Я раскрыл папку.

Через десять минут стало ясно, что смежники живут даже не в разных режимах, а в разных мирах. Сборка ругалась на испытателей за перестраховку и бесконечные возвраты. Испытатели — на сборку за грязный монтаж, слабую фиксацию жгутов и «плавающую культуру труда». Соседний сектор вообще уверял, что их контур здесь ни при чём, хотя каждый второй протокол упирался именно в их узел.

Обычная бюрократическая мясорубка.

Но под шумом ругани лежала одна и та же вещь.

Один и тот же способ прятать дефект.

Во всех трёх папках повторялась одинаковая картина. Изделие проходило промежуточную настройку. На коротком прогоне всё выглядело приемлемо. После общей выдержки и следующего этапа контур начинал плыть. Тогда сборка писала, что приняла узел в пределах допуска. Испытания — что получили уже нестабильный блок. А смежники вообще уходили в формулировки вроде «отдельные отклонения, не влияющие на общую работоспособность».

То есть никто не врал прямо.

Каждый просто фиксировал удобный кусок времени.

Сам Серго, разумеется, и без меня знал, что в производстве хватает вранья, спешки и взаимной ругани. Но ему нужен был не ещё один человек с глазами. Ему нужен был фильтр. Кто-то, кто не сидит в одном окопе со сборкой, испытателями или смежниками, не защищает свой участок из упрямства и умеет быстро связать три чужих оправдания в одну и ту же повторяющуюся болезнь. Вот за это мне и дали новый угол, новые папки и чужую нелюбовь.

К обеду я отложил бумаги и сказал:

— Всё ясно. Повторяется не один сбой, а один и тот же механизм ухода от ответственности.

Лебедев поднял глаза.

— Продолжай.

— Сборка сдаёт изделие раньше, чем оно показывает полный тепловой режим. Испытания принимают его без общей выдержки по единому окну. Смежный сектор прикрывается тем, что на их этапе контур ещё не ушёл за пределы. В итоге все формально правы, а система по факту живёт на старой памяти настройщика.

— Это обобщение, — сухо сказал Лебедев. — Ближе к сути.

— По первому блоку — разный момент измерения. По второму — разный критерий допуска. По третьему — нет общей отметки, после какой выдержки изделие считалось годным. По четвёртому — нестабильное промежуточное состояние каждый раз выдают за рабочее, потому что оно удобнее для сдачи по журналу.

— И что с этим делать?

— Вводить единое окно контроля после общей выдержки. Один журнал передачи между участками. И отдельную отметку для изделий, которые «держатся после подстройки», а не сами по себе. Сейчас это прячут в формулировках.

Лебедев молча смотрел на меня несколько секунд.

Потом кивнул на вторую папку:

— Давай ещё раз. Только уже по пунктам, без философии и без твоего явного самодовольства от собственной правоты.

— То есть