Читать книгу - "Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан"

даже не видела его. Просто записала, что тебе продиктовали. Послушная кукла.

Закрываю тетрадь. Ложусь обратно.

Закрываю глаза — вижу карие глаза с золотыми искрами. Сильные руки. Ямочку на щеке.

Среда. Через неделю снова среда.

Засыпаю с улыбкой.

Глава 4

Хлеб и соль

Просыпаюсь от запаха дрожжей — кислого, резкого, такого знакомого, что сердце сжимается от тоски по прошлой жизни.

Стоп. У нас же нет теста. Откуда запах?

Спускаюсь на кухню, придерживаясь за холодные каменные стены. На пороге замираю — Марта и Роза склонились над огромной миской, накрытой льняным полотенцем, которое вздымается и опадает, словно под ним дышит какое-то существо.

— Мы подумали… — Марта выпрямляется и вытирает руки о передник, оставляя белые мучные следы. — Можно попробовать испечь хлеб? В той печи внизу, которая всегда теплая? Госпожа Агата говорила, что она сломана, но мы проверили вчера вечером — она работает.

— Вы умеете печь хлеб?

— Мама учила, до того как… — Роза опускает глаза. — До того, как мы попали сюда. Госпожа Агата всегда покупала хлеб в деревне, говорила, что нечего возиться.

Приподнимаю край полотенца — тесто пузырится и шипит, переваливается через край миски, как живое. Трогаю пальцем — упругое, воздушное, тянется за рукой тонкой ниточкой.

— Когда вы его поставили?

— Полчаса назад, не больше.

Полчаса? Дрожжевое тесто должно подниматься минимум час, а это выглядит так, будто стояло всю ночь.

— Госпожа Клара! Можно мне тоже? — Тесса врывается в кухню с таким энтузиазмом, что чуть не сбивает меня с ног. — Я хочу месить тесто! Хочу делать булочки!

— И я! — Тео протискивается следом, еще сонный, с отпечатком подушки на щеке.

— Мы тоже хотим помогать, — малыши выглядывают из-за дверного косяка, держась за руки.

Вскоре вся процессия спускается в пекарню. Волшебная печь встречает нас мягким теплом — не жарким, обжигающим жаром обычной печи, а именно теплом, обволакивающим, как материнские объятия. Камни светятся изнутри тусклым оранжевым светом, хотя ни поленьев, ни углей внутри не видно.

Марта опрокидывает миску на огромный деревянный стол. Тесто вываливается со влажным шлепком, растекается и осаживается с тихим вздохом, а мука поднимается облаком и оседает на волосах, лицах, одежде.

— Теперь делим на части, каждому достанется свой кусок, — командует Марта, разрезая тесто большим ножом.

Детские руки погружаются в мягкую, теплую массу. Лили тыкает в свой кусок пальчиком и хихикает, когда тесто чавкает в ответ. Робин старательно лепит что-то бесформенное, отдаленно напоминающее ежа или, может быть, черепаху. Тео пытается сплести косичку, но тесто упрямо расползается в разные стороны.

— Смотрите внимательно, я покажу, как правильно, — Марта демонстрирует движения: складывает тесто пополам, вдавливает костяшками пальцев, поворачивает. — Раз-два-поворот, раз-два-поворот. Чувствуете ритм?

Томас повторяет движения с механической точностью — его булки выходят одинаковыми, как солдаты на параде. А Тесса с размаху шлепает по своему куску ладонью, и мучные брызги летят во все стороны.

— У тебя вся макушка белая! — смеюсь я.

— А у вас мука на носу и на щеках! — она показывает измазанным в тесте пальцем. — Как у снеговика!

Касаюсь лица — и правда, все в муке. Дети заливаются смехом, и звук отражается от каменных сводов, множится эхом, наполняет пекарню радостью.

Противни смазываем маслом, которое шипит на горячем металле и распространяет сливочный аромат. Раскладываем булки — кривые, неровные, но сделанные с такой любовью, что кажется, они не могут не получиться вкусными. Марта открывает печь, и волна жара вырывается наружу, заставляя всех отступить на шаг.

— Я не знаю точно, сколько времени печется хлеб в этой печи, — признается она, засовывая противни внутрь. — В обычной печи нужен час или даже полтора. Но эта печь… она особенная. Будем проверять по запаху.

Но не проходит и получаса, как пекарня наполняется таким густым, плотным ароматом свежего хлеба, что кажется, его можно черпать ложкой, как суп.

— Неужели уже готово? — Тео заглядывает в печь, и его лицо освещается оранжевым светом.

Достаем противни. Булки золотистые, румяные, с хрустящей корочкой, которая потрескивает от жара. Постукиваю костяшками по одной — звук глухой, правильный, как и должен быть у хорошо пропеченного хлеба.

Полчаса. Хлеб испекся за полчаса в печи без огня. Что за чудеса творятся в этом замке?

— Нельзя есть горячий хлеб, живот заболит, — начинает было Марта, но я уже разламываю булку.

Пар вырывается наружу, обжигает пальцы. Корочка хрустит, крошки разлетаются во все стороны. Мякиш внутри воздушный, с неровными дырочками, тает на языке.

Дети смотрят на меня, потом, как по команде, бросаются к хлебу. Рвут горячие булки руками, обжигаются, дуют на пальцы, смеются сквозь слезы от горячего пара. И наступает та особенная тишина, которая бывает только когда едят что-то невероятно вкусное — слышен только хруст корочек и довольное мычание.

— Это самый лучший… — Тео пытается говорить с набитым ртом, крошки летят, — самый лучший хлеб в моей жизни!

Тяжелые удары в ворота прерывают наш пир. БАМ-БАМ-БАМ — кто-то колотит так, будто хочет выломать дубовые створки.

Выхожу во двор, на ходу вытирая руки о передник. У ворот стоит крытая рогожей телега, запряженная крепкой гнедой лошадью, которая фыркает и нетерпеливо бьет копытом о каменную мостовую.

С козел спрыгивает дородный мужчина — борода окладистая, с проседью, живот внушительный, выпирает из-под кожаного фартука. Лицо красное и потное, будто он не ехал на телеге, а бежал рядом.

— Госпожа Клара, надо полагать? — снимает войлочную шапку, кланяется. — Густав-купец к вашим услугам. Товары привез, как госпожа Агата месяц назад заказывала.

Откидывает рогожу с театральным жестом. Мой взгляд падает на содержимое телеги, и сердце сжимается — один-единственный мешок муки, полмешка гороха, кусок сала, уже пожелтевший и неаппетитный на вид, небольшой бочонок соли.

— И это всё? На восемь детей?

— Госпожа Агата всегда минимум брала, — Густав почесывает бороду, явно смущенный. — Говорила, что излишки характер портят, что дети должны знать меру во всем.

Опять эта чертова присказка. Что за женщина была эта Агата?

— Сколько я вам должна?

Он называет цену. Достаю кошелек Клары и пересчитываю монеты — несколько медяков, две серебрушки. Хватит, но только-только, и на следующий месяц не останется ни гроша.

— Госпожа Клара! Госпожа Клара! — Марта бежит из дома, размахивая свертком, Роза семенит за ней. — Можно мы покажем? Пожалуйста, можно?

Разворачивает сверток трясущимися от волнения руками. Внутри — платки белоснежного полотна, по краям вышивка: птицы среди виноградных лоз, полевые цветы, затейливые узоры. Стежки такие мелкие и ровные, что кажется, будто это не ручная работа, а творение волшебства.

Густав присвистывает, берет один платок, подносит