Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

в горсти, как прятал когда-то от ветра на ночных путях. Дым был крепкий и драл горло. У дверей караульной, между штыками, стоял в шинели внакидку Сакаи и смотрел на мою руку.

— Прапорщик, — сказал я. — Сдавайте.

Брагин застегнул ворот, подвёл Сакаи и доложил, что пленный к отправке готов. Я расписался у него в книге второй раз за сутки, взял Сакаи под тот самый локоть, за который ночью его держал Данилов, и повёл к вагону. Конвой шёл сзади, не наступая на пятки. На полпути к подножке Сакаи чуть повернул ко мне голову. Говорил он, почти не шевеля губами.

— Прежний Ладыгин держал папиросу иначе и не знал слов, которыми вы командуете. Я не скажу им. Пока. Мы ещё доиграем — не знаю, как вас по-настоящему.

Глава 24

Конвойный задвинул за Сакаи дверь и навесил на скобу замок, а я всё стоял у подножки с папиросой Корнеева в пальцах. Догорела она до самой гильзы и жгла мне ногти. Держал я её всё так же, огнём в горсть, по-путейски, и перехватывать на здешний манер не стал: что Сакаи хотел увидеть, он уже увидел. Окурок я бросил под колесо и растёр сапогом. Ответа у меня для него не было, а над его «пока» я решил подумать потом, когда будет время, то есть, судя по этой войне, никогда.

Было утро четырнадцатого июля. Корнеев велел отдыхать до обеда, но после аварии я в той жизни отдыхал одним способом: обходил своих, пока они не разбрелись, и смотрел, кто на ногах, а кто сидит и глядит в одну точку. Обозы за ночь не кончились, но поредели, и между телегами на переезде теперь проскакивали пешие. У сарая за мастерской стоял часовой Рогова, дверь была притворена. Я прошёл мимо него к первому пути.

Машина стояла у колонки напоенная, из-под цилиндров у неё тихо сочился пар. Белов сидел в будке на своём месте. Повязка на руке у него была свежая, белая, от запястья до локтя, и под рубахой на плече тоже белело: ночью Овчинников перевязал его заново и, судя по лицу Белова, не молча. На полке рядом с беловским чайником стояла кружка Ильина, белая, с отбитым краем. Белов увидел меня, налил в неё из чайника и подал вниз, ни о чём не спрашивая.

Чай был крепкий и горячий, разбитую губу обожгло. Я отпил и передал кружку Гусеву, который возился у колонки, а Гусев — Сучкову на тендер. Кружка вернулась к Белову пустая. Он заглянул в неё, налил снова и так и стоял с ней в будке, глядя поверх тендера на рампу, будто прикидывал, кому нести.

— Ей смазка нужна, Михаил Викторович, — сказал он, так и не поставив кружку. — Масло она за эти дни выпила всё, масленки сухие, а на сухих я её ни на версту не поведу, хоть мне сам Корнеев прикажет. Смазку Рогов дал, только склад у него за переездом, а через этот базар пешком туда полчаса.

— Велосипед вон стоит.

Велосипед стоял у колонки без мешковины, протёртый, и спицы у него блестели на солнце. Белов посмотрел на свою руку так, будто её ему выдали со склада и он ещё не решил, расписываться ли.

— Рукой я не поеду. Овчинников сказал: ещё раз сорву, он мне её сам отрежет, а лицо у него не для шуток. Поедет Гусев. — Он поставил кружку на полку. — Гусев! Поди сюда.

Мне Белов так и не рассказал, как водил её через мост, а Гусеву объяснял долго. Садиться с левой стороны, на стрелках слезать и вести в поводу, цепь не трогать: он её натягивал сам, полдня, одной рукой. Седло не крутить, под ним подложена кожа, и если Гусев эту кожу потеряет, пусть на машину не возвращается, а идёт прямо в пехоту, там кожи не нужно. Гусев кивал на каждое слово, потом взял велосипед за руль, сел и поехал — сразу, ровно, не растопыривая локтей, и пропал за обозом на переезде. Белов смотрел на переезд и после того, как смотреть стало не на что.

— Седло ему высоко, — сказал он наконец.

Вдоль путей с ведром каши и стопкой мисок под мышкой шла Марья Тимофеевна. Миску она сунула мне в руки на ходу, другую подала наверх, в будку.

— Ешь, старый, пока горячая. Ложку и одной рукой удержишь, не барин.

За кухонным вагоном на верёвке, натянутой от двери к столбу, сохла шинель Осипова, отстиранная. На поле у неё осталось бурое пятно, которое так и не отошло. Марья Тимофеевна, проходя, поправила на шинели рукав и пошла дальше, к рампе.

— Титову я киселя снесла, — сказала она уже на ходу. — Овчинников не пустил. Горит, говорит, всю ночь горел и сейчас горит. Кисель, говорит, к вечеру.

Лю Шэн с Павлом пришли со стороны переезда, когда я доедал кашу. Лю нёс на локте плетёную корзину, прикрытую широким листом, и кланялся ещё издали. Говорил он долго, прижимая к груди широкую ладонь, показывал то на запад, где за тополями был его сад, то на небо, то на меня, и один раз провёл рукой низко над землёй, будто гладил что-то. Павел дослушал и поправил рукав.

— Господин Лю говорит: семья дома. Сестра поливает. Вода дошла до дальнего ряда.

В тот раз, когда я уезжал от сада, вода до дальнего ряда так и не дошла. Лю сказал ещё что-то, уже короче.

— Калитку сожгли солдаты, которые шли мимо, на костре, — сказал Павел. — Господин Лю говорит, это недорого.

Корзину Лю подал Марье Тимофеевне. Под листом лежали огурцы, мелкие, в пупырышках, с налипшей землёй. Лю сказал одно слово, и Павел перевёл его тоже:

— Корзину он просит вернуть.

— Верну, — сказала Марья Тимофеевна. — Скажи ему, корзин я не ем.

Крылов сидел в дверях крытого, свесив ноги, и смотрел, как Жук на рампе вылизывает миску: Марья Тимофеевна накормила его раньше нас всех. Когда она поравнялась с крытым, Крылов спрыгнул на землю.

— Марья Тимофеевна. Говорят, приданных вернут по ротам. Сам не слышал. Если вернут — Жука возьмёте?

— Возьму, — сразу ответила она и черпака из рук не выпустила. — Давай сюда. А надолго?

— Насовсем.

Марья Тимофеевна опустила черпак в ведро и забыла про него. Крылов сел обратно, поднял Жука под передние лапы и повернул к себе мордой.

— Рядовой Жук, — тихо и обстоятельно начал он. — При переводе нижнего чина в другую часть старое довольствие сдаётся, а на новом месте он ставится на новое.