Читать книгу - "Манчжурский хват 1 - Константин Градов"

— Данилов, — сказал я.

— Знаю. Часовой у караульной сказал. — Она помолчала. — Живой?

— Нет.

Она кивнула и больше о нём не спросила.

— Тогда я скажу своё, пока вы опять не убежали. — Она протянула мне ленту, мятую, в точках и тире, с часом и минутами карандашом на обороте. — Читать не нужно. На промежуточном разъезде, где брали воду, дежурный принёс Савелию в будку депешу. От Хайчэна: «Первому поезду с Каменного отправиться с разъезда немедленно, перегон до Хайчэна свободен, на приёме путь второй». Знаки старой книги верные, все до одного. В конце отзыв. — Она подняла на меня глаза. — Мы его не запрашивали.

— Отзыв без запроса.

— И не тот. Слово на тот день я знаю, на соседние тоже. Этого не было ни в одном списке. — Говорила она ровно, очень ровно, и голос у неё становился всё тише. — Дежурный сказал, что бумага по форме и держать нас у себя он не станет: за нами у него санитарный. Савелий сказал, что без пометки она не поедет, хоть дежурный сам её толкай. Я пошла в аппаратную и попросила у телеграфиста ключ. Он не обязан был мне его давать. Дал. Я запросила отзыв у Хайчэна отдельной депешей.

— И?

— Хайчэн ответил через четверть часа. Правильным словом. Распоряжения такого не давали, перегон от разъезда на север занят встречным, воинский, отправлен на юг. Встречный прошёл мимо нас через сорок минут. Быстро шёл.

В той жизни я видел, что остаётся на однопутке от двух поездов, когда у обоих машинистов бумага по форме. Здесь в одном составе ехали раненые, Марья Тимофеевна и мальчишка Лю, а машина на весь участок была одна, и последние на Каменном ждали бы её, пока японцам не надоело бы ждать вместе с нами.

— Я вас затем и отправлял, — сказал я.

— Вы меня отправили в вагон, Михаил Викторович. Приказом. Я помню. — Голос у неё стал очень вежливым. — На разъезде приказа не было. Был дежурный с бумагой по форме, был телеграфист, который не обязан давать мне ключ. И была я.

— И были вы.

— Я не прошу, чтобы вы меня хвалили.

— Не буду.

— И не прошу, чтобы вы сказали, что так и было задумано.

— Не было. Я думал, бумагу вам подадут у будки. Про станционный аппарат я не подумал.

Она замолчала.

— Каменный перестал отвечать в два часа дня, — сказала она. — Я сидела здесь, у аппарата, и вызывала его до ночи, пока меня не сняли со смены. Потом Савелий ушёл за вами. Потом вернулся. — Она посмотрела мимо меня, в темноту, где за мастерской стоял сарай. — Борис Иванович — сразу?

— Сразу.

— Он учил меня держать револьвер. Говорил, телеграфисту это ни к чему, и всё равно учил.

Ленту я протянул ей обратно. Она взяла её, но руку мою отпустила не сразу. Вера стояла на ступеньку выше меня, и глаза у нас оказались вровень.

— Если вы сейчас скажете что-нибудь командным голосом, — сказала она, — я уйду.

— Не скажу.

Кто из нас шагнул первым, я потом так и не решил. Губа у меня была разбита, и Вера, видно, об этом помнила: поцеловала она осторожно, в угол рта. Потом отступила на свою ступеньку и сжала ленту в кулаке.

— Это не за поезд, — сказала она.

— И не за мост.

— Хорошо. — Она поправила платок на плечах. — Я пойду к себе. Вам надо спать, а мне надо отдать это ротмистру, пока он не пришёл за ним сам.

— Вера.

Она остановилась в дверях.

— Николаевна, — сказала она. — При ротмистре.

Утром Зубов сидел на рампе за складным столиком у вагона, который Рогов отвёл под конвой, и раскладывал бумаги ровно, угол к углу, сухими аккуратными руками. Корнеев стоял рядом и курил. Брагин со своими держал Сакаи у дверей караульной. Вера пришла раньше меня и стояла у края рампы. Ленты у неё в руках уже не было.

— Садитесь, поручик. — Стула не было, и Зубов, кажется, это знал. — Я ненадолго. Вот ваше письмо японцу: «Согласен. Первый график — завтра». Вот график на тридцатое июня, по которому японцы пришли к изгибу и оставили там своего офицера. Вот показания Веры Николаевны, что о затее она знала заранее. А вот лента, которую Вера Николаевна принесла мне на рассвете, сама. Старая книга Данилова, ложный отзыв и ваш первый поезд навстречу воинскому. — Он разгладил ленту пальцем, светлые глаза его смотрели на меня с интересом. — Скажите, поручик, часто японцы разбивают поезд, которого ждёт их собственный человек?

Я промолчал. Зубов подождал, потом обмакнул перо.

— Ефрейтор ваш рассказал мне про ночного гостя с полотенцем. Своих не меняют на путейцев. Под поезд своего человека заряд не закладывают. Так и запишу: новое письмо и график — ловушка, поставленная неприятелю поручиком Ладыгиным с ведома свидетелей; в нынешних сношениях с неприятелем поручик не состоит.

Потом он положил ладонь на другую пачку, перевязанную бечёвкой, и развязывать её не стал.

— А это останется у меня. Это писали вы, поручик, и писали японцу безо всякой ловушки. За деньги. — Он улыбнулся мягко, по-докторски. — Судить вас по ним я не собираюсь. Мне они нужнее, чем суду.

Старые письма писал не я, но объяснить это ротмистру можно было только способом, который годился для сумасшедшего дома. Прежний Ладыгин оставил мне чемодан с медными уголками, расписку на три тысячи и эту пачку, и пачка из всего наследства была самая тяжёлая.

— Жаль Данилова, — сказал Зубов, собирая бумаги. — Живым он рассказал бы мне, кто ещё на этой дороге носит фуражку.

— Он стрелял.

— Знаю. Я не в упрёк, поручик. Мёртвые у меня просто неразговорчивы.

Корнеев бросил окурок под рампу и снял фуражку. Пыль с козырька он смахнул при всех и заговорил нарочно громко.

— Поручик Ладыгин. Машину вывели, мост цел, людей вывезли, японского капитана взяли живым. Это я скажу кому следует теми же словами. — Он отвёл глаза к окну. — А теперь я знаю, на что вы годитесь. Для вас это хуже выговора. Отдыхайте до обеда.

Он раскрыл портсигар и протянул мне. Курить я бросил ещё в той жизни, когда Кира пошла в первый класс, но отказаться от папиросы Корнеева значило обидеть его при свидетелях. Я взял её, сунул в рот как была, не сминая гильзы, и прикурил от его спички, пряча огонёк