Читать книгу - "Таверна на прокачку 8 - Олег Валентинович Ковальчук"

в общем-то, я когда-то и пошёл в своё ремесло. Ещё в той, прошлой жизни.

Слух о том, что у Георгия объявился чудо-повар, разлетелся по Белогорью до того, как мы доели.

Под вечер в дом пожаловал важный гость. Дородный боярин Евстигнеев. В шубе да в шапке с меховой опушкой, из тех, кто привык, что перед ним расступаются. Следом за ним еще пара гостей чуть менее важных, но не менее гордых.

Евстигнеев прошёл в залу, повёл носом на остатки моей стряпни и прищурился.

— Так это правда? — пробасил он. — Не тот ли это повар, о котором нынче весь край судачит? Про которого бард по трактам поёт? Чудо-суп, дева, рогатень одной рукой, то да сё.

Я насторожился.

— Какой ещё бард?

— Как какой! — Боярин всплеснул руками. — Да тут в кабаке на нижней улице один такой с лютней сидит третий день, опустошает винные запасы, и всё поёт, поёт. Про повара из глуши, что беду в счастье обратил. Пол-Белогорья уже наизусть выучило. Эй! — Он обернулся к слуге. — Сбегай-ка, приведи этого горе-музыканта. Пущай при хозяине споёт, а то заливает, может, почём зря.

Слуга умчался. А я уже всё понял, и внутри аж всё сжалось. Неужто мир настолько тесен?

Через четверть часа, когда бояре смели половину наготовленного и принесённого со второй партией, дверь распахнулась, и в залу, слегка пошатываясь, с неизменной лютней наперевес, ввалился Ратибор.

Всё такой же: тощий, патлатый, с хитрыми блестящими глазами и с ни разу не битой физиономией, потому что он от всех тумаков судьбы ловко уворачивался, да еще и с песней. Он обвёл залу мутным взглядом, зацепился за меня, моргнул раз, другой.

А потом его лицо расплылось в такой счастливой, такой искренней улыбке, что я и сам не выдержал, вскочил ему навстречу.

— Макс! — заорал он на весь дом и кинулся обниматься, забренчав лютней. — Братец! Сам приехал! Живой! Да песню про тебя весь край поёт, так всем полюбилась! Я так старейшиной стану и без всяких древних городов!

— Слыхал уже, — проворчал я, хлопая его по костлявой спине. — Ты про меня таких небылиц насочинял, что люди теперь приезжают лишь бы поглазеть.

— А чего? Всё по правде же было! — Ратибор отстранился, прижал руку к груди, оскорблённый в лучших чувствах. — Ну, почти всё. Я чуть приукрасил. Самую малость. Для рифмы, — Он понизил голос и заговорщицки оглянулся. — Слушай, а Марфа… Марфа не с тобой, нет? Не приехала?

— В Лесной сказке твоя Марфа, — успокоил я. — Платье, говорят, свадебное дошила.

Ратибора передёрнуло.

— Вот поэтому я и в Белогорье, — трагическим шёпотом сообщил он. — Чем дальше от её свадебного платья, тем крепче мой сон и чище моё искусство. Ты только не говори ей, где я. Бард должен быть вольным, как ветер, а не как собака на цепи.

Я вспомнил ту самую будку с вывеской «Сбежавший пустобрёх», которую Марфа в сердцах назвала в его честь, и едва не рассмеялся. Но рассказывать ему не стал.

А Ратибор уже настраивал лютню и сиял, предвкушая благодарную публику. И тут он грянул свою песню.

Жил-был однажды повар,

Любил готовить он,

И люди есть любили,

Лишь за его столом.

Однажды заглянула,

Беда в его окно,

Но тут же отвернулась,

Учуяв кое-что…

А он готовил чудо-суп,

Из рыб и трёх десятков круп,

Чей аромат и вкус так мил,

Что счастье людям приносил.

Беда отведать супа,

Желала, что нет сил,

И в деву обернулась

Тарелку попросив.

Отведав одну ложку,

Была поражена,

И повару сказала,

Твоя буду жена.

Собрались тогда люди,

Их новость привлекла,

Но каждый обнаружил —

Невеста ведь — Беда.

Но…

Но повар приготовил суп,

Из рыб и трёх десятков круп,

Тот аромат и вкус так мил,

Любому счастье приносил.

Голос у него был, надо отдать должное, чертовски хорош. Зала подхватывала припев, боярин топал ногой, Георгий утирал слезу. Вера едва сдерживала хохот.

А я стоял в сторонке и думал: вот ведь штука. В масштабах этого мира, он сделал почти невозможное. Моё имя катилось по Североземью впереди меня, из кабака в кабак, благодаря его голосу. Причём, задолго до того, как я сам добирался до тех мест со своей готовкой.

Лучшего маркетолога я бы и в своём мире не нанял.

Следующие дни я потратил с толком.

Пока Владислав вёл какие-то свои таинственные переговоры, я мотался по Белогорью и смотрел. Где тут и что. Где ходит народ, где торговые ряды, где пустуют хорошие углы на бойких перекрёстках. В голове сама собой складывалась карта: вот сюда поставить быструю раздачу, «поесть на ходу», для мастерового люда и приезжих. Вот тут, у площади, где гуляют люди побогаче, можно развернуть что посолиднее. Настоящую ресторацию. А вот здесь, рядом, сбить несколько точек в кучу, чтоб человек пришёл и выбирал: хочешь шаурму, хочешь пирог, хочешь горячего.

Я объяснял это Вере и Владиславу, и опять ловил себя на том, что сыплю словами, которых тут никто не знает. Фуд-корт. Проходимость. Единый стандарт. Владислав ни черта не понимал, но слушал жадно, кивал и потирал руки так, что, казалось, вот-вот огонь высечет.

— Сюда мы придём, — сказал я ему, стоя посреди шумной площади. — Обязательно придём. Но не сейчас. Сперва надо людей обучить. Иначе выйдет, что вывеска красивая, а внутри дырка от бублика.

— Голова, — уважительно сказал Владислав. — Ох, голова.

А на третий день он поймал меня за рукав, и в глазах у него прыгали знакомые хитрые черти.

— Так, Макс. Нынче гость будет. Важный, — Он прямо раздувался от предвкушения. — Сюрприз тебе. Веди себя прилично и не вздумай дерзить, понял?

— Какой ещё гость?

— Увидишь. Только приготовь сегодня что-нибудь особенное. Так, чтобы даже я удивился.

Гость прибыл под вечер, да так что округа на уши поднялась. Сперва въехала охрана, три дюжины конных, все как на подбор, в одинаковых плащах, при хорошем оружии. Потом слуги. Потом богатая крытая повозка.

А из повозки вылез человек, при виде которого у меня слегка отвисла челюсть.

Потому что это был вылитый Владислав.

Такой же дородный и осанистый. Только если Владислав был весь круглый, добродушный и мягкий, как новенький заячий тулуп, то этот держался прямо, глядел властно, и дорогая одежда