Читать книгу - "BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер"

для «В конце» слиплись. На самом же деле – с тех пор, как Джулиан вернулся из Южной Америки, единственным, что написал Аш, снова и снова, словно узник, заполняющий свои дни углем по беленой кирпичной стене, было:

От него есть тренье в терне и костер опять остер он поэт весь неизбитый и первейший горлодер от него есть тренье в терне и костер опять остер он поэт весь неизбитый и первейший горлодер от него есть тренье в терне и костер опять остер он поэт весь неизбитый и первейший горлодер от него есть…

Джулиан роняет записную книжку. Он не знает, что́ у него за дедлайн, но знает, что зря тратит время. Ему нужно увидеть то, что ему еще остается увидеть, прежде чем настанет пора уйти туда, куда ему еще предстоит уйти. Записная книжка Аша падает на пол гримерки, закрываясь со вздохом и запечатывая свои секреты, а Джулиана поражает осознание того, что за все месяцы после своего возвращения из-за границы он пренебрег одной простейшей вещью – так и не спросил Аша, все ли у него в порядке. Поскольку, разумеется, просто допускал, что да. Новая пластинка, обожающие поклонники, под руку с девушкой, душа любой компании. Аш был человеком, который станет АШЕМ. Но записная книжка показала Джулиану кое-что иное – что-то расходящееся с этим. Возможно, именно это он так и спешил сделать – найти Аша и попросту спросить. Снова стать ему другом.

– Жюль! Готов? – В дверях стоит Тэмми в огламуренном варианте своего фирменного камуфляжа и с невероятным количеством теней на глазах. – У Шкуры сейчас, блядь, припадок случится.

Джулиан хватает ее.

– Ты когда-нибудь спрашивала Аша, почему он писал такое, какое писал?

– Такое что?

– Новый альбом! В смысле, с каких это пор Ашу стал небезразличен футуризм? Или экспорт угля? Или, блядь, вообще что угодно? С ним что-то случилось, пока меня не было?

Тэмми отвечает медленно, успокаивающе:

– Нет, Жюль. Ничего не случилось. Люди меняются. Иногда за одну ночь. Тебе про это самому должно быть известно.

Джулиан подается к ней совсем близко, глаза сужены.

– Это все она?

– Кто?

– Сама знаешь кто.

Тэмми качает головой.

– Ох чувак. Ты можешь быть таким, блядь, тщеславным.

Жаль. Это последнее, что она вообще ему скажет, – в этой версии событий, по крайней мере.

Тэмми уже за дверью. Джулиан гонится за ней, но его осаждает гример, который на сей раз ни на какой отказ не согласен. Он пудрит Джулиану щеки и пытается его причесать.

– В этом выйдете? – спрашивает он.

– Ничего из этого еще не случилось, – механически отвечает Джулиан.

– Позову костюмера, – говорит гример.

Джулиана провожают через акустический тамбур, потом вниз по еще одному лестничному пролету в трюм сцены. Там готовы четыре пьедестала на гидравлике, предназначенные для того, чтобы поднять «Приемлемых» сквозь сцену и над ней – вознести их для их последней проповеди. Один пьедестал пуст. Матерый механик все еще спорит со своим молодым подручным, стоит ли его отсоединить, чтобы слишком уж подчеркнуто не напоминал публике об отсутствующем гитаристе. Шкура тоже тут – предлагает оставить этот пустой пьедестал как дань, словно бы выставить миску молока для сдохшего кота. Тэмми уже сидит на своей чрезмерно большой платформе, проверяя бочку, вертя в пальцах палочки, а на пьедестале впереди – Аш, стоит спиной к Джулиану, поправляя ремень на новехонькой гитаре и разминая шею перед хромово блистающим микрофоном солиста.

– Аш! – орет Джулиан, но окружающего их шума здесь столько, что даже временное эхо глушится: толпа воет, бьется заполняющая паузу фоновая музыка, ссорятся механики, все реверберирует в этой захезанной каверне под сценой. Джулиан рвется к Ашу, но его перехватывает сплошная стена костюмеров – они цокают языками, стягивая ему через голову футболку и обертывая его в черную хламиду с блестками. Тащат его за грязные сапоги и влатывают в массивные тапки из кожзама.

Переключается освещение. Фоновая музыка в зале стихает. Меняется весь вайб. Звук из зала сменяется несколькими воплями предвкушения и нетерпеливыми аплодисментами. Джулиану в грудь тычут бас-гитарой, костюмеры испаряются, а платформа под ним принимается ползти вверх, как по волшебству.

Тэмми выдает низкий рокот на своих тамтамах, и Аш шепчет:

– По холодной капле правды в оба глаза

Люк разъезжается, и Джулиан выплывает на поверхность. Он видит, как сама сцена усеяна черными воздушными шариками и усыпана металлическим конфетти – одновременно погребально и празднично. Платформа все возносится и возносится, пока Джулиан рывком не останавливается на высоте шести футов. Он бы кинулся к Ашу сейчас, но каждый член группы выброшен на собственный механический остров, подвешен в атмосфере, моргает от жгучего света и всасывает в себя пагубное марево. Платформу Зандера успешно отсоединили, люк над нею остается запечатанным, как гроб.

Голову запрокинь и не удивляйся сразу

Зрачки его сужаются, и Джулиан обретает равновесие – и оглядывает толпу: она самая большая из всех, перед которыми им до сих пор доводилось выступать. После интервью группы на радио телефоны касс обрывали те, кто требовал деньги назад. Однако билеты были безвозвратными. «Так что они все тут делают?» – спрашивает себя Джулиан. Пришли назло? Или остались еще какие-то истинные приверженцы? Эйбел, Эдвина и Минни, кажется, были единственными, кого происходящее волновало по-настоящему: они взметывали вверх кулаки и танцевали в своей ложе, как беззаботные детишки. Пока руки его инстинктивно нашаривают первые ноты, Джулиан озирается, ища путь побега, если тот ему понадобится, – но незапланированный выход с платформы означает бросить бас-гитару и без страховки нырнуть в пустошь монохромных праздничных украшений.

Думал, что послушным будешь, но не стал сам

Даже не старался, ты даже не старался

Нет, Джулиан знает, что он здесь недаром. Он что-то должен сделать. Что-то ему еще предстоит увидеть – а оно потом станет тем, что он уже видел.

И тут он что-то и видит: из стоячего партера пялятся два лица, всего в нескольких метрах от просцениума, чисто выбритые, в тугих воротничках, толстолобые и кареглазые. Внешность их тщательно блюдется, выражения лиц скрупулезно отрепетированы так, чтобы совершенно не запоминаться, – если, разумеется, вам не приходилось их видеть и фиксироваться на них целый вечер прежде. Стриженые.

«Это облава», – думает Джулиан. Охрана, рабочие сцены, гримеры, костюмеры, все три тысячи в зале – оплаченные актеры. Нет таких крайностей, на какие не пойдет режим. Группа здесь, выступает так, словно от этого зависят их жизни, но