Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

тоже не оглянулся. И это первое, что я понял в то утро: в Карпатах мы будем жить только тем, что впереди. Что позади — уже не наше.

* * *

К полудню первого января полк прошёл восемнадцать вёрст.

Снег пока был неглубокий — равнинная часть пути, до подножия гор оставалось ещё дневной переход, потом подъём. На первой же стоянке Добрынин дал команду сорокаминутный привал: коням передохнуть, людям поесть тёплого, каждому шинель под себя на снег и сесть.

Я в первый раз за день сел.

Под обозной подводой Фёдор уже разложил мою попону — у него такой принцип: барин на привале не на снегу. Я опустился, прислонился спиной к колесу. Ноги горели — в первые часы марша на морозе ноги первыми принимают на себя весь холод, и потом, когда садишься, начинают гореть, как если бы в них вкатилось второе кровообращение.

Котелки уже стояли на трёх кострах. Кашу варили — пшённую с мясом, по полевому уставу. Запах был такой, что у меня в животе заскрипело: я с пяти утра ничего не ел, в кармане только два сухаря, которые я пожевал в дороге.

Карпов прошёл мимо моей подводы.

Он шёл — не верхом, а пешком, рядом со своей третьей ротой, — и вид у него был ровный, не уставший. Шинель на нём сидела как влитая, левая рука держалась за нагрудный ремень планшета, правая — у пояса. Издалека Карпов в пятьдесят пять выглядел на сорок пять.

Поравнявшись со мной, он остановился. Достал из кармана папиросу, вынул из другого спички в железной коробочке, прикурил. И — на третьей или четвёртой затяжке — кашлянул.

Кашель был не громкий. Короткий. Сухой. Он откашлялся в кулак, ровно, как откашливаются сорокалетние курильщики, у которых уже сложилась привычка к этому утреннему сухому толчку.

И ещё раз.

И ещё.

Я сразу — не нарочно, по навыку — посчитал. Три. И не первый кашель за утро: один я слышал у Карпова на построении в темноте, ещё в полпятого; тогда он у меня в голове отметился, но не задержался. Сейчас, на привале, после восемнадцати вёрст по морозу, по сухому ветру, — три подряд. Это уже не папироса.

— Иван Иванович. Как вы?

Он усмехнулся, докурил папиросу до половины, бросил окурок в снег, наступил на него аккуратно.

— Голубчик, всё в порядке. Это от папиросы. У меня после Туркестана так бывает на морозе на первой папиросе — потом проходит.

— После Туркестана.

— После восемьдесят первого. Ферганские перевалы. Я тогда мальчишкой простудился раз в феврале, когда мы шли через Хорог, — и с тех пор у меня лёгкое одно слабое. Левое. Не чахотка, голубчик, не пугайтесь. Просто на холодной погоде в первые часы у меня там сыро, потом проходит.

— Как часто проходит?

— Через час, может быть, полтора. На втором переходе у меня уже не кашляется.

Я не мог отвести взгляда.

«Лёгкое одно слабое после Хорога, восьмидесятый какой-то». Карпов произнёс это с тем же спокойствием, с которым две недели назад в санитарной у Ржевского произнёс «в горах не стреляют — там болеют. Из ста двадцати — двадцать два схоронили без боя». Он эти две фразы говорил так, как говорят о служебных обстоятельствах, не о себе. Но обе они были — о нём.

В прошлый раз я понял у Карпова одно: он уже посчитал свои силы. Сегодня я понимал второе: в его расчёте слабое лёгкое было главной переменной.

Я знал, что этот кашель будет повторяться. Я знал, что он будет учащаться. Я знал, что в феврале или в марте Карпов в холодной палатке на перевале разовьёт бронхопневмонию. Я это знал не потому, что был врачом, а потому, что в орденских хрониках читал десятки таких эпизодов: офицер, у которого до похода была хроническая слабость в одном лёгком, в зимней рейзе на четвёртой неделе сваливался с лихорадкой, и через семь-десять дней его выносили на санях вниз, и он на третьи сутки умирал.

Карпов почувствовал мой взгляд. Усмехнулся снова — на этот раз шире, добрее.

— Голубчик. Не смотрите на меня так. Старики живут долго, если их не спешить хоронить. Я в Туркестане в восемьдесят пятом простужался хуже — и вот, как видите, сижу с вами на ящике и курю папиросу. Идите-ка, лучше, поешьте. Каша через десять минут будет готова.

— Иван Иванович.

— Что, голубчик?

Я хотел сказать что-то ещё. Не знал — что. Не «не курите больше», потому что это было бы глупо: ему пятьдесят пять, и он курит сорок лет. Не «проверяйтесь у Ляшко», потому что Ляшко его и так смотрит, и Карпов от него уходит со своими «всё в порядке». Не «отдыхайте больше», потому что в марше отдыхать не получится.

Я сказал только:

— Я слышал.

Он понял. Он понял ровно то, что я хотел сказать: я заметил, что у вас слабое лёгкое, и я это держу в голове, и если в трудную минуту я смогу что-то сделать — я сделаю.

Карпов кивнул.

— Спасибо, голубчик.

Он повернулся и пошёл к своей третьей роте — туда, где у его людей уже шла раздача каши. Я смотрел ему вслед: ровный шаг, не уставший. Только сейчас, когда он отошёл на десять шагов, я увидел — едва заметно, по тому, как он чуть наклонил голову при следующем кашле, который я уже не услышал, — что лёгкое у него подходит к концу первой стадии.

В двух часах дня полк снова двинулся в путь.

Я смотрел вперёд.

Впереди — три дня марша. Впереди — Карпаты. Впереди — наша зима.

Глава 15

К утру второго января ветер сменился.

Ночью, в крестьянской хате, куда нас расквартировали втроём — меня, Ржевского и Васильева, — было ещё спокойно: печь топилась, через окно слабо тянуло дымом из трубы, и в полной темноте, едва лёжа на полу на сложенной шинели, я успел подумать только об одном: что Карпатская кампания пошла, что отступать уже нельзя, что моя четвёртая рота через три дня будет на перевале. И провалился в сон.

В пять утра Фёдор тронул меня за плечо. Я открыл глаза. В хате — всё та же темнота, печь догорает, по стене ползёт лёгкий красноватый отсвет.

— Барин. Ветер.

Я слышал. Внизу, у самой земли, стонал мелкий, непрерывный гул: как