Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

— Бугров остановился, перевернул страницу. — У нас по штату сто шестьдесят, в наличии — сто пятьдесят два. Восемь у нас прошлой осенью пробило. Я выписку делал. Думал, раз восемь пробитых — выпишу восемь новых из обоза. Вчера приходит распоряжение Розанова: новых котелков в полк не будет до февраля. Я прошу разрешения, ваше благородие, выдать пробитые в роту — они у меня лежат в запасном ящике, я их не выкинул — пусть на каше каждый второй полностью котелок не использует, а половиной обходится. Лучше ходить с дырявым, чем без. На чистой воде, на марше, дырки эти не страшны: вода всё равно проливается, пока есть.

Я слушал и думал: вот это и есть та самая методичность, которая в орденском кодексе называлась examen rerum. Проверка вещей. Не каждой по отдельности, а каждой в её отношении к другим, в её отношении к маршу, к зиме, к вероятным потерям. Бугров делал эту работу без латинского названия, но на полтора века длиннее, чем на эту работу был способен любой брат-эконом в Мариенбурге.

— Разрешаю, Бугров. И помечайте у себя — пробитые на марше выдаём в первую очередь, чтобы их прежде других ремонтировали или списывали.

— Слушаюсь.

Мы прошли к патронам. Потом к гранатам — у нас в роте было их одиннадцать, на четвёртую роту это мало, но всё, что было в обозе после октябрьской выдачи. Потом — к снегоступам.

Снегоступы Дорохов с утра разбирал на полу штабной избы, где у него стоял временный его «авангардный угол». Их пришло из обоза тридцать пар — для русской пехоты экзотика, в полку их раньше никто не видел. Сделаны были в Архангельске, по образцу русских поморских охотничьих снегоступов: деревянная овальная рама, обтянутая кожаными ремнями крест-накрест, с особым кожаным креплением под сапог. Дорохов привязывал по очереди два снегоступа к своим валенкам и ходил по полу избы — пробуя.

— Ваше благородие, — сказал он, когда я к нему зашёл, — это, я думаю, для разведки и для авангарда, но не для всех. По глубокому снегу, выше колена, — да, без них нельзя. По неглубокому — мешают. Отдача движения нет, нога не ставится, идёшь как… на ходулях.

— На сколько у тебя группа?

— Тридцать человек. Я, Тищенко, Прохоров, Алёшин — по двое из каждого взвода, мои отборные. Остальные — без снегоступов, по нашей за нами проложенной тропе.

— Хорошо. Тебе Бугров котелки уже выписал?

— Выписал. Мои тридцать получили целые, не пробитые. Я Бугрову сам у Розанова на это пробил — авангард на марше будет первым на привале, котелок должен держать.

Я понимал. Это и был полковой быт зимой. Каждое распределение было кому-то компромиссом: целые котелки авангарду — значит остальным дырявые. Снегоступы тридцати — значит остальным двумстам идти по их тропе. Аптечка по штатным карманам — значит у пятого взвода её на марше может не оказаться, и придётся бежать к Прокопенко.

К пяти часам вечера тридцатого декабря всё было проверено. Я сел в свою хижину, выпил с Фёдором стакан горячего чая, написал в карпатскую тетрадь короткую запись:

«Тридцатого декабря. Расположение четвёртой роты. Examen rerum проведён. Не хватает по штату восемь котелков (выданы пробитые), снегоступов на семьдесят процентов состава (пойдут по тропе). Всё остальное — по норме. Моя главная мысль за день: фельдфебель Бугров знает четвёртую роту глубже, чем я. Это — ресурс».

Тетрадь лежала открытая. Я ещё минуту думал, не дописать ли. Но день был длинный, и я закрыл её на этой строчке: ресурс.

* * *

Тридцать первого декабря, в семь часов вечера, в офицерской столовой собрались на тост.

Стол был накрыт на двенадцать человек. В отличие от рождественского ужина шесть дней назад, сегодня без ёлки — её утром уже разобрали, ветки пошли к Фёдору в обоз на подстилку для офицерских вещей, ствол — на дрова. В углу, где она стояла, остался лёгкий смолистый след на полу, и больше ничего. На столе — водка в графине, наливка вишнёвая в маленькой бутылочке (запасы Розанова, последняя), селёдка с луком, варёный картофель в большой миске, кусок свинины, нарезанный крупно. Скромно, но по-полковому.

Двенадцать сегодня было: подполковник Добрынин (в парадной шинели, по случаю последнего вечера), штабс-капитан Ржевский (в строю, левая рука уже свободна, повязки нет), штабс-капитан Карпов, капитан Жихарев — он у нас командир второго батальона и сегодня появился впервые после ноябрьского ранения, — поручик Мельников (первая рота), штабс-капитан Корженевский (он же командир первого батальона, второй раз поглядел на меня за вечер невыразительно: я знаю, он Корженевского недолюбливает), поручик Самойлов (адъютант штаба полка), подпоручик Ковальчук, поручик Васильев, унтер-офицер Иваньков (его Добрынин по случаю выхода пригласил отдельно, как командира арьергарда, и никто за столом не возразил — Иваньков сидел тихо, прямой, в чистой свежевыглаженной шинели), Козлов (адъютант Добрынина, с папкой на коленях — у него за всю войну такая привычка, не отдаёт папки) и я. Вяземский был в отъезде с двадцать седьмого, в инспекции в дивизии, и на сегодняшний тост не успевал.

Добрынин встал.

Когда он вставал, было видно, что ему тяжело. Не возрастом — он всего пятьдесят восьмой год шёл, — а тем долгим грузом, какой у командира полка накапливается к концу декабря, когда полк готовится к маршу: у него на плечах не двенадцать офицеров, не четыре роты, а сто восемь лет полковой истории, в которые завтра утром он этот полк должен будет погрузить, как в санки, и катить через перевал.

Он поднял стакан с водкой.

— Господа.

Все встали.

— Сегодня — последний наш мирный вечер на блокадной линии. Завтра уйдём. Я не буду вам говорить пустых слов про родину и царя — это и так понятно. Я скажу про полк.

Он медленно обвёл стол глазами, по очереди, как смотрит командир смотр.

— Сто двадцать девятый Бессарабский стоит на службе с тысяча восемьсот шестьдесят третьего. Вышел из Брестского пехотного, который ещё с тысяча восемьсот шестого. Сто восемь лет. Я двадцать первый комполка. До меня — двадцать. Каждый из них этот полк передал следующему. Я его передам тоже — кому, не знаю. Но передам. И вы, господа, передадите тоже. Передавайте дальше.

Он остановился. Стакан в его руке держался ровно, как будто Добрынин его просто демонстрировал.

— За полк.

— За полк.

Двенадцать стаканов в одну минуту дошли до дна.

Я сел и не