Читать книгу - "Ловелас. Том 6 - Илья Взоров"

скотч, мрачно предрекал, что нас будут возить по потёмкинским деревням и не покажут ничего настоящего. Мэлони вспоминал, как пил с русскими офицерами на Эльбе в сорок пятом — «мощные ребята, чёрт возьми, только пить с ними нельзя, нужна запасная печень». Кронкайт расспрашивал Тэлбота про новую кремлёвскую верхушку. Дама из «Монитора» строчила в блокнот. А я больше слушал, вставлял шутки, изображал беспечного повесу — и приглядывался, помалкивал, мотал на ус. Меня, «того самого Миллера», разглядывали с любопытством и лёгкой брезгливостью: что этот шут делает в приличной компании? Я не разубеждал.

Новая дозаправка в Шанноне — зелёная Ирландия, промозглый ветер, дерьмовое кофе в аэропортовом баре. Потом снова в воздух, через всю Европу, на восток. И — Берлин. Точка притяжения всей послевоенной Европы.

Приземлялись в Западном Берлине, на аэродроме Темпельхоф — тот самый, откуда в блокаду вылетали самолёты воздушного моста. Мы выкатились из салона на бетонку, и здесь нас уже встречали: дипломаты из американской миссии, деловитые, напряжённые, и — журналисты. Целая толпа, с камерами, с микрофонами. Западная пресса слетелась поглазеть на первую американскую делегацию, летящую в постсталинскую Москву.

И среди камер — я сразу приметил — моя. Съёмочная группа HTV. Я шепнул пару словечек нужным людям ещё перед вылетом, и вот они здесь, мои телевизионщики, с камерой, готовые снимать. Грех упускать такую трибуну.

На глазах изумленной делегации, я первым вышел к журналистам, помахал рукой, мол, начинайте. Посыпался град вопросов, включая «когда ждать голых советских комсомолок на страницах Ловеласа». Все дружно засмеялись, но журналист HTV не повелся, задал правильную тему — Чего ждать от этого визита?

Я вышел вперёд, к микрофонам, поймал взгляд оператора — и заговорил.

— Господа! Мы летим в Москву. Впервые за долгие годы холодного молчания — американцы летят к русским с открытым сердцем и без камня за пазухой. И я хочу сказать вот что.

Я обвёл взглядом камеры, притихших репортёров.

— Нам нечего делить. Слышите? НЕ-ЧЕ-ГО. Двум великим народам незачем смотреть друг на друга через прицел. Мир — вот единственное, что стоит того, чтобы за него бороться. Мир во всём мире.

Кто-то из западных журналистов хмыкнул скептически, но я продолжал, набирая силу.

— Нам твердят, что социализм и капитализм — смертельные враги, что один должен уничтожить другой. Я так не думаю. Я думаю, это просто два разных способа обходиться с миром, две разные дороги. Социализм умеет то, чего не умеем мы: собрать всё в кулак, поднять народ, бросить все силы страны на одну или несколько громадных задач. Такие системы созданы для великих, для космических свершений — перегородить реку, полететь к звёздам, к другим планетам. Мобилизация, размах, общая цель.

Я перевёл дыхание.

— А капитализм — он про другое. Он повёрнут лицом к простому человеку. К его дому, его столу, его маленьким радостям, его свободе жить как хочется. Мы сильны в мелочах, из которых и складывается человеческое счастье. И знаете что? Эти две силы не обязаны воевать. Они могут дополнять друг друга. Они могут сотрудничать. Дружить. Один народ поднимет человечество к звёздам, другой сделает жизнь на земле теплее и уютнее — а вместе мы горы свернём. Вот зачем мы летим в Москву. Не шпионить, не грозить — а протянуть руку. И я верю, что её пожмут.

Оператор HTV показал мне большой палец. Западные репортёры зашумели — кто одобрительно, кто насмешливо, а кто уже строчил в блокнот. Тэлбот из Госдепа смотрел на меня кисло — не по протоколу, слишком вольно, — а двое незаметных людей Даллеса переглянулись едва заметно: я работал ровно так, как от меня и хотели. Ходячий шумиха, приковывающий все камеры к себе.

А впереди, за краем лётного поля, за невидимой пока чертой, лежал разделённый город. И где-то там, в его восточной, серой половине, уже ждал советский борт, чтобы увезти нас в Москву.

Домой.

* * *

Из Темпельхофа нас повезли через город на автобусе — к советскому аэродрому, в восточной зоне, где нас уже ждал самолёт, предоставленный Москвой.

И вот тут я впервые увидел его вживую. Берлин пятьдесят третьего года. Разделённый город.

Танков на улицах не было. Я, честно сказать, почти ждал их увидеть — но нет, никаких ИСов, никакой колючей проволоки поперёк улиц, никакой стены. Стены ещё не было. Она встанет только через восемь лет, и я один во всём этом автобусе знал, где именно ляжет бетон. Пока же город был расколот незримо — но от этого не менее страшно.

Западная половина, которую мы проезжали сначала, уже отстраивалась. Расчищенные развалины, строительные леса, витрины, неоновые вывески, американские сигареты на лотках, план Маршалла в действии — Запад вливал сюда деньги, лепил из своей половины города витрину капитализма, назло восточному соседу. Люди на улицах одеты прилично, полно гражданских машин, кафе.

А потом мы пересекли невидимую черту — из американского сектора в советскую зону. Граница ещё была проходимой, стены нет, но это уже была граница: полосатые шлагбаумы, будки, советские солдаты в шинелях и фуражках, восточногерманские полицейские-фопо с каменными лицами. Автобус остановили.

В салон поднялся офицер — молодой, с азиатскими чертами лица, с планшеткой, — а за ним двое солдат. Тэлбот, как глава делегации, привстал, что-то сказал по-русски, протянул общий список и сопроводительные бумаги. Офицер взял, просмотрел, кивнул. И началась проверка.

Он шёл по проходу медленно, останавливаясь у каждого. Брал паспорт, раскрывал, находил визу, сверял фотографию с лицом — долго, внимательно, поднимая глаза от карточки к человеку и обратно, будто заучивая. Потом сверял фамилию со своим списком, делал пометку карандашом. Никакой спешки. Никакой любезности. Просто работа, отлаженная, тщательная, чуть унизительная в своей дотошности.

Зубры притихли. Даже болтливый Мэлони помалкивал, протягивая свой паспорт с видом человека, которому не впервой. Солсбери усмехнулся краем рта — мол, знаем, проходили. Дама из «Монитора» держалась прямо. А двое незаметных людей от «агентства» подали свои документы так же буднично и спокойно, как все, — и офицер задержался на них ровно столько же, сколько на прочих, ни секундой дольше. Хорошие документы, подумал я. Чистые. Даллес своё дело знает.

Дошла очередь до меня.

Офицер взял мой паспорт, нашёл визу, поднял глаза. Задержался взглядом. Он смотрел на меня чуть дольше, чем на других, с тенью какого-то холодного любопытства, потом сверил со списком и молча вернул документ. Я улыбнулся ему самой любезной своей улыбкой.

Потом взялись за багаж.

Нас попросили выйти, и на