Читать книгу - "Зодчие вечности - Алекс Крэйтон"

контролируемому вскрытию: стабилизировать температуру и влажность, чтобы содержимое саркофага, если оно сохранилось, не начало разрушаться от внезапного контакта с внешним воздухом.

Хишам эль-Саид со своей стороны настоял ещё на одном пункте, который на первый взгляд показался части команды излишней формальностью, но который сам он считал делом принципа:

— Прежде чем открывать усыпальницу, следует уведомить министерство и получить разрешение муфтията на присутствие соответствующих лиц. — Он сказал это спокойно, но твёрдо, и Рейнманн, знавший цену подобной твёрдости в отношениях с местными властями, кивнул без единого возражения.

Было решено: вскрытие саркофага состоится через два дня, в присутствии официальной делегации Верховного совета, представителей министерства туризма и древностей, а также заранее аккредитованных журналистов ведущих мировых изданий — Рейнманн, при всей своей научной сдержанности, прекрасно понимал, что находка такого масштаба обеспечит проекту финансирование на годы вперёд, и потому не собирался упускать возможность придать событию максимальный публичный резонанс.

Известие о том, что вскрытие откладывается на два дня, команда восприняла с почти детским разочарованием, смешанным, впрочем, с пониманием необходимости соблюсти протокол. А вечером того же дня лагерь решил отпраздновать саму находку — не дожидаясь официального вскрытия.

VII

Праздник вышел стихийным и оттого особенно тёплым — тем видом торжества, которое рождается не по плану, а из подлинной, непритворной радости людей, месяцами живших ради одной цели и наконец увидевших, что цель достигнута.

Ахмед и его рабочие притащили откуда-то — по официальной версии, из соседней деревни, хотя все понимали, что источник, скорее всего, был менее легальный, — ящик местного пива и несколько бутылок арака, крепкого анисового напитка, который щедро разбавляли водой прямо в пластиковых стаканах. Реставратор Марко, порывшись в личных запасах, извлёк на свет бутылку граппы, привезённую из дома ещё в начале сезона “на особый случай”, и объявил, что случай наконец настал. Молодые аспиранты из Кембриджа притащили колонку, подключённую к чьему-то телефону, и над ночной пустыней, к явному неодобрению более консервативных участников экспедиции, но общему веселью молодёжи, зазвучала эклектичная смесь из арабской попсы, старого рока и чего-то, что один из аспирантов упрямо называл “музыкой для медитации на находки”.

Мохов, обычно избегавший подобных сборищ и предпочитавший в свободное время работу над дневниковыми записями, в этот раз задержался за столом дольше обычного — не столько ради самого веселья, сколько ради того особого, почти семейного ощущения единства, которое возникает в команде после общего успеха. Кира, разрумянившаяся от выпитого арака и всеобщего оживления, горячо спорила с одним из аспирантов о том, могла ли шестипалость на рельефах иметь чисто ритуальное, а не буквальное значение, и он, глядя на неё через костёр, разожжённый по случаю праздника прямо перед шатром, в который уже раз поймал себя на мысли, что более удачного спутника жизни для себя и представить не мог бы.

Именно в этот момент, когда природная нужда заставила его ненадолго выйти из-за общего стола и пройтись к дальнему краю лагеря, туда, где заканчивался освещённый генераторами периметр и начиналась настоящая, глубокая темнота пустыни, — к нему подошёл человек, которого Мохов прежде никогда не видел ни в лагере, ни среди местных рабочих, ни среди кого-либо из приезжавших ранее гостей экспедиции.

VIII

Человек стоял у самой границы света, почти сливаясь с темнотой, — и от неожиданности Мохов замер, не сразу сообразив, откуда тот вообще мог здесь взяться: ближайшая деревня находилась в добрых сорока минутах езды, а охрана периметра, пусть и не слишком строгая, всё же должна была заметить постороннего.

Незнакомец был одет странно даже для местного жителя — в длинное, почти до пят, одеяние из плотной некрашеной ткани, напоминавшее скорее ритуальное облачение, чем повседневную одежду, какую носили в окрестных селениях. Голова была гладко выбрита, что при лунном свете придавало его лицу неожиданно резкие, скульптурные черты. На шее, поверх одеяния, висел медальон — тёмный металлический диск с выгравированным на нём узором, который Мохов, при всём профессиональном опыте, не смог с ходу отнести ни к одной известной ему традиции — не коптский крест, не исламская символика, не что-либо из современной или классической египтологической иконографии. В руке незнакомец держал длинную трость или посох, увенчанный навершием в форме, показавшейся ему смутно знакомой — впрочем, в темноте разглядеть детали было трудно.

— Ты читал слова в камере, — сказал незнакомец на арабском, но с интонацией и построением фраз настолько архаичным, что Мохов, свободно владевший современным разговорным диалектом, не сразу разобрал смысл, будто слушал не живую речь, а декламацию древнего текста.

— Простите? — переспросил он, инстинктивно отступая на полшага и одновременно пытаясь понять, не разыгрывает ли его кто-то из местных — розыгрыш, пусть и дурного тона, показался ему в тот момент куда более вероятным объяснением, чем что-либо ещё.

— Не открывайте гробницу, — произнёс незнакомец, и в его голосе не было ни угрозы, ни театральности, свойственной обычно подобным предупреждениям в дешёвых приключенческих фильмах, — была лишь спокойная, будничная уверенность человека, констатирующего очевидный факт. — То, что запечатано, запечатано не случайно и не людской рукой. Гнев потревоженного не пощадит того, кто первым коснётся крышки.

Мохов, уже достаточно захмелевший от выпитого за столом арака, чтобы происходящее казалось ему скорее забавным, чем тревожным, невольно улыбнулся.

— Проклятие фараонов, значит, — сказал он, стараясь, чтобы в голосе прозвучала не насмешка, а вежливое, снисходительное любопытство — годы полевой работы приучили его к тому, что местные суеверия, при всей их ненаучности, заслуживают уважения, а не открытого высмеивания. — Вы знаете, за последние сто лет эту историю рассказывали, наверное, у каждой найденной гробницы в Египте. Статистически, знаете ли, ни один из участников экспедиции Картера не умер от проклятия — большинство прожили долгую жизнь. Хотите, кстати, — он неопределённо махнул рукой в сторону костра и стола, откуда доносился смех и музыка, — присоединиться к нам? У нас есть арак, есть граппа, местные ребята хорошее пиво притащили. Отметим вместе, раз уж вы, похоже, знаете об этом месте не понаслышке — расскажете что-нибудь для протокола, я запишу с благодарностью.

Незнакомец не улыбнулся и не ответил на приглашение. Он смотрел на него несколько долгих секунд с выражением, которое тот впоследствии, вспоминая эту сцену уже совсем в другом свете, назовёт про себя не гневом и не презрением, а чем-то непередаваемым — по типу “ну смотри, я тебя предупредил", но без угрозы, а скорее как констатация факта.

Затем произнёс — тихо, нараспев, на языке, которого Мохов