Читать книгу - "Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов"

— Хазин? — спросила я, не веря своим глазам. — Ты как здесь оказался?

— Артналет на станцию был, — сказал он. — Машина загорелась, водителя убило осколками. Вот я имущество и спасал, какое смог, с собой сумки потащил, которые уцелели. А вы как здесь?

— Раненых в тыловой госпиталь отвозили, теперь на базу отряда возвращаемся, — сказала я. — Так что грузись со своими сумками. В кузове пусто.

— Спасибо, товарищ Макарова! — радостно выпалил паренек.

Но, прежде, чем залезть в кузов грузовика, Хазин с удивлением оглядел меня с головы до ног.

— А вы знаете, что начальство очень за вас беспокоилось, Полина Алексеевна? — сказал он, снимая поклажу и складывая в машину. — Кто-то пустил слух, что к дороге прорвались диверсионные группы немцев. Вот и волновались все. И комиссар Вербицкий, и лейтенант Еремеев, и старшина Панасюк, и даже дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын. Все очень переживали, чтобы вы этим диверсантам не попались. Но, слава Богу, с вами все хорошо. Наверное, это ангел-хранитель вас спас.

Я усмехнулась. Если бы командиры знали, сколько раз мы рисковали жизнью за этот день! Сколько раз смотрели смерти в лицо. Сколько раз думали, что это конец. Но мы уцелели, остались живы и вернулись в Панино.

— Хазин, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — ты же комсомолец. А говоришь, как несознательный религиозный элемент.

Я строго смотрела на его совсем еще мальчишеское лицо, освещенное отблесками далеких пожаров. А он опустил глаза и пробормотал:

— Ой, Полина Алексеевна, за сегодняшний день я столько страшного увидел! Столько смертей! А вы целы-невредимы. Как же это объяснить, если не чудом?

Я не знала, что ответить. Может быть, нам просто везло. Может быть, нас охранял тот самый ангел-хранитель, о котором он говорил. А может быть, мы просто не имели права умереть. Не сейчас. Не тогда, когда столько больных и раненых людей зависело от нас.

Мы поехали в объезд. Хазин сказал, что знает дорогу. Он кричал из кузова водителю, куда поворачивать. Он знал, куда ехать. И это придавало мне сил после трудного дня.

* * *

Наконец мы добрались до нашей базы в лесу. Когда машина остановилась, я услышала знакомый голос:

— Стой! Кого там посреди ночи несет?

Это был старшина Панасюк. Он стоял у въезда вместе с бойцами из караула, которые держали в руках автоматы. В тусклом свете фар, притушенных светомаскировкой, я сразу узнала его по мощной богатырской фигуре, которая возвышалась над остальными. Потом рассмотрела и лицо нашего главного пулеметчика, — суровое, с тяжелым подбородком, словно бы высеченное из камня. Но, когда Панасюк узнал меня, на его лице сразу появилась улыбка.

— Полина? — переспросил он. — Ты ли это?

— Да! Добралась, как видишь, до своих, — сказала я, открыв дверцу машины и расталкивая Валю, которая заснула по дороге у меня на плече.

Он подбежал ко мне и обнял, сжав так крепко, что я чуть не задохнулась.

— Мы-то уже тебя сегодня всем отрядом помянули! — сказал он. — Думали, что вас немцы убили или в плен взяли! Диверсанты на дороге замечены.

Я улыбнулась, но внутри у меня была лишь усталость.

— Нет, — сказала я. — Немцев не встречали. Только самолеты немецкие нас бомбили. И я рада, что наконец-то добралась. Дорога и без того очень выматывает.

Потом я сидела у костра возле нашего полевого палаточного лазарета. Вокруг меня были мои боевые товарищи — пережившие бомбежку на станции, помогавшие целый день устранять последствия вражеского авианалета, уставшие, но не сломленные. Мы делились хлебом, пили горячий чай и вспоминали тех, кого потеряли. Тех, кто сегодня погиб под осколками бомб.

— Война — это не только смерть, — сказал комиссар Вербицкий, глядя на огонь. — Это еще и надежда. Надежда на то, что мы выживем, а враг будет разбит и повержен. Что мы победим.

Я смотрела на него, и мне казалось, что он говорит о чем-то очень важном. О том, что держит нас на плаву. О том, что заставляет жить дальше во всем этом продолжающемся кошмаре, несмотря ни на что.

— Да, — сказала я. — Надежда. И вера в то, что мы не зря все это делаем. Что жертвы не напрасны.

Мы замолчали, глядя на звезды, которые начинали загораться на темном небе. Война продолжалась. Но мы были живы. И это было главное.

Похоже, первомай мы в отряде по-прежнему встретим в палатках. Но это почти никого не расстраивало. После того, как немецкий авианаводчик на своей «раме» постоянно кружил в небе над станцией, а потом в ясную погоду обязательно прилетали бомбить «Юнкерсы», превращая вагоны и цистерны на путях в решето, охваченное огнем, мы поняли: лучше спать в палатках на еловых ветках в густом лесу, чем проснуться с осколками в спине в теплом станционном бараке. Даже лесной шалаш в этих прифронтовых краях надежнее любых станционных построек. Шалаш или палатка под деревьями не привлекают внимание. Их невозможно заметить с воздуха. Они просто есть — сырые, холодные, но вполне безопасные. Мы нарочно устроили свою базу в чаще леса, подальше от открытых мест.

Когда я ушла к себе в палатку спать, где-то вдалеке снова заухали пушки, но я привыкла к ночному грохоту. Я закрыла глаза и подумала о Ловце. О Коле. О том, что он, возможно, тоже где-то там, в темноте, смотрит на звезды и думает о нас. И я знала: он вернется. Он обязательно вернется. А я ждала его здесь, оставаясь живой. И даже невредимой вопреки всем опасностям.

* * *

Дорога до базы заняла больше времени, чем рассчитывал Ловец. Разбитые весенней распутицей грунтовки, сожженные деревни, колонны войск — все это замедляло движение, заставляло петлять, объезжая воронки и обгоревшие остовы машин. Но он торопил шофера, заставляя гнать машину вперед, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Смесь усталости, тревоги и той особенной пустоты, которая появляется после долгого рейда, когда адреналин уходит, а на его место приходит осознание всего, что ты видел и пережил совсем недавно, едва не погибнув.

Рядом с Ловцом на заднем сиденье «Эмки» лежал Афганец. Пес дремал, положив голову на лапы, но его уши то и дело поднимались, ловя звуки от встречных машин, доносившиеся сквозь гул автомобильного мотора. Пес тоже устал. Они оба устали. Но