Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

Первое. Спасибо за то, что прочли дважды. Я Ваше письмо прочёл четыре раза подряд, и считаю, что это — пропорционально.

Второе.«Четвёртый тип утвердила» — я это от Вас принял. У меня к этому нет возражений и нет поправок. Если Вы захотите когда-нибудь поговорить, что это значит для меня лично, — я готов. Если нет — пусть утверждение остаётся в силе без обсуждений, я согласен.

Третье. VIII армейский корпус — я это услышал. Я не собираюсь рассчитывать, но я это услышал.

Четвёртое. Выписанная Вами строка у меня тоже не убирается.

Полк выходит в Карпаты первого января по-старому. Я Вам напишу с первой стоянки за хребтом — раньше не получится. Не сваливайте в одну корзину одиннадцать перевязок и две чашки чая, ставьте чай в отдельную минуту.

Ваш С. Н. Мезенцев, 26 декабря 1914 года, расположение 4-й роты 129-го пехотного Бессарабского полка'.

Я перечитал. Подчеркнул дважды слово «пропорционально» — оно мне понравилось, я надеялся, что Лизе тоже. Потом поглядел на последнюю фразу и подумал, что это — моё quartum. Не четвёртый пункт по счёту, а четвёртый по тяжести: тот, в котором я позволял себе чуть больше, чем устав. Лиза увидит. Решение, не порыв.

Запечатал в конверт. Надписал адрес — теми же четырьмя строчками, которыми надписала свой Лиза, в той же манере. Поставил полевой штемпель полка из коробочки на столе — Розанов разрешил мне пользоваться штемпелем для срочных, без передачи писем через писаря.

Фёдор Тихонович — он уже стоял в проходе, в шинели, с заиндевевшими усами после двора, — терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу.

— Барин.

— На сортировку.

— Сделаю.

Глава 13

Кобыла шла ровно, по обочине, обходя выбоины. Снег под полозьями двуколки — сухой, мелкий, без хруста: так бывает, когда мороз сел крепко, но без ветра. На востоке, над низкой грядой, проступала серая бело-розовая полоса — час до полного рассвета. Декабрьское утро двадцать седьмого, восьмой час, и Крылов сам правил, не доверяя кучеру.

Это и было первое, что я отметил.

Когда мне в первый раз велели ехать в Рогозно — первого ноября, — со мной поехал Вяземский с кучером, и сидели мы втроём, как и полагается: офицер, прапорщик, нижний чин на козлах. Во второй раз — четырнадцатого того же ноября — кучер был тот же, Вяземский тот же, маршрут тот же. Сегодня кучера не было. Капитан Крылов сам держал вожжи. Шинель у него была расстёгнута на одну пуговицу, фуражка надвинута низко, бороду в инеи. Шрам от японской сабли под левым глазом в утреннем свете казался серее, чем обычно.

— Мезенцев, — сказал он, не глядя в мою сторону, — у нас изменилась задача.

— Слушаю.

— С Вондрачеком сегодня — не Золотая булла. Сегодня — Карпаты. Мне нужны имена австрийских офицеров на нашем направлении. Кадровый состав. Склады. Маршруты подвоза. Если вытянете хоть половину этого — Тарануха в дивизии прыгать будет. Если хотя бы фамилии — уже будет лучше, чем у нас сейчас.

Я кивнул. Капитан вёл двуколку плавно, как привык вести лошадь в строю. От вожжей до пальцев у него шла та особая, спокойная нить, по которой кобыла знает: если сейчас потянет — будет дело.

— Иван Петрович, я постараюсь, — сказал я. — Только не давите на него. Он не справочник. Он академический человек. Если вы его в форму справочника запихнёте — он закроется, и через три недели мы будем брать чешских пленных штурмом, а не разговором.

— Я знаю. — Крылов наконец повернулся ко мне. — Я и не давлю. Это вы, Мезенцев, у нас по своему методу будете говорить. У вас за два визита накоплено кредитов на полную линию. Я вас сегодня везу не как офицер прапорщика, а как… скажем так, коллега коллегу.

Я посмотрел на него боковым взглядом. Капитан Крылов, сорока лет, разведотдел тринадцатой пехотной дивизии, после Японской — три года в Туркестанском военном округе, потом Варшавский. Его интонация только что — «коллега коллегу» — была повышением статуса не на ступень, а на полступени. Полступени — это в дивизионной разведке очень много. Ровно столько, сколько нужно, чтобы офицер был включён в штатное положение разведотдела по факту, не дожидаясь приказа.

«Это, — подумал я, — familiaritas в формуле русской армии. Допуск. Не равенство, но открытая дверь».

Я в полку с октября. Сегодня — двадцать седьмое декабря. Восемьдесят семь дней. И за восемьдесят семь дней — допуск.

— Спасибо, Иван Петрович.

— Не благодарите. Едем работать. — Крылов цокнул языком на кобылу, та прибавила. — В Рогозне будем к десяти. У него с десяти до двенадцати окно — поляк-комендант мне его выписал на сегодня. После полудня мы должны выехать обратно: к темноте я хочу быть в Перемышле, доложиться Тарануху до ночи.

— Понял.

Дорога свернула у крестового деревянного знака — раньше тут стояло распятие, теперь от него остался один столб с двумя поперечинами. На столбе кто-то прошлой осенью прибил австрийскую медную пуговицу с двуглавым орлом — я заметил её ещё в первый раз. Пуговица висела до сих пор. Снег с неё ветер сдувал начисто.

Я сидел рядом с Крыловым, грел руки в карманах шинели, чувствовал во внутреннем правом — иконку, письмо Шульце, письмо Лизы, теперь привычным сложенным куском, — и думал не о Карпатах. Я думал о пуговице.

В Богемии, в первой половине четырнадцатого века, у короля Иоанна Люксембургского было обыкновение — когда он отправлял свои отряды в литовские Reisen в составе войска Тевтонского ордена, — пришивать на знамёна каждой роты лоскут из своего, чешского, цвета. Не чтобы подменить орденское знамя, а чтобы рядом с орденским — было видно: чехи. Деталь не военная, а политическая: я вам помогаю, но я — отдельно. Хронист в Ältere Hochmeisterchronik — поздняя компиляция пятнадцатого века, неудобно цитируемая, но точная — фиксировал это с лёгкой досадой: bohemici sub vexillis nostris militaverunt, sed cum vexillis suis. «Чехи воевали под нашими знамёнами, но со своими знамёнами тоже».

Австрийская пуговица на русском кресте у дороги в Рогозно работала примерно так же. С одной только разницей: тут не было хрониста, который бы это записал. Хронистом сегодня, как, впрочем, и в полку, был я.

* * *

Рогозно — местечко в