Читать книгу - "Не та война 2 - Роман Тард"

что угодно: расходы, приказы, переписка с легатами, имена принятых в орден братьев. Но первая строка была всегда одна и та же. Канцелярский каркас. Он держал страницу, как стропила держат крышу.

Я начал писать.

«Anno Domini тысяча девятьсот четырнадцатого, декабря двадцать первого дня, по новому стилю — третьего января пятнадцатого. Расположение четвёртой роты сто двадцать девятого пехотного Бессарабского полка — село Лазни-Дольны, в излучине дороги Перемышль — Хыров, в семи вёрстах от штаба полка в Ведринах. День первый. Hiems acerba».

Я откинулся, посмотрел на строчки. Почерк был ровный, чёткий — почерк Мезенцева, не мой: за два с половиной месяца в этом теле я научился писать его рукой так, чтобы бумага меня не выдавала. Я дописал.

'Вошёл в эту тетрадь сегодня. Прежнюю закрыл четыре дня назад в Ведринах, когда мне вручили Георгий. О Георгии я там написал одну фразу. В этой тетради о нём писать не буду — он остался по ту сторону переплёта, в той записи. Здесь — другая.

Сегодня утром получил два письма. От отца — обычное, лежит непрочитанным до вечера. От М. И. Шульце, преподавателя Калужской гимназии, которого я придумал тридцать первого октября в боксе допроса в Перемышле, чтобы прикрыть свой немецкий перед Карлом Майером. Имя оказалось не пустым звуком: отец вышел через него на Дмитрия Александровича Вяземского-старшего, члена Государственного совета. Переписка пойдёт через Шульце как условленную фигуру. Это значит, что мой выдуманный гимназический учитель стал реально работающим почтовым адресом. Я о таком в орденских хрониках читал: вымышленные имена, заведённые для прикрытия, со временем получали свои печати и собственные тексты. У них это называлось nomen umbrae, имя тени. У нас — пока без названия.

Сегодня утром Кирилл Остапович Ковальчук учил меня украинской песне. Полтавская, старая, дед его пел над могилами молодых. Я её запомнил по мелодии. Слова он мне продиктует в свободный день. Его просьба — чтобы я её знал на случай, если придётся над ним петь. Я обещал. Записываю это, чтобы не забыть, на случай если ему понадобится.

Сегодня в одиннадцать был у Николая Петровича в санитарной с Иваном Ивановичем Карповым. Иван Иванович сказал то, чего, я думаю, не скажет никто другой в этом полку: в горах не стреляют — там болеют. Туркестан восемьдесят первого: из ста двадцати в горы — девяносто восемь обратно, без боя зарыли двадцать два. Иван Иванович произнёс это так, как говорят люди, которые уже посчитали свои силы. Я слушал и думал о Ливонской рифмованной хронике.

В Рифмованной хронике, в той части, где говорится о зиме сорокового года и Андреасе фон Вельвене, ландмейстере Ливонии, описан зимний поход на Изборск и Псков. Хроника, разумеется, на средневерхненемецком — der vrost was groz, мороз был велик, — но о людях там сказано прямо. Братья шли по льду и снегу, кони падали, и из тех, кто вышел из Феллина, не все дошли до Изборска. Хронист, в манере своего времени, не считает потерь от мороза — для него важна победа: Изборск взят, Псков взят. Но он отмечает: unde manec broeder vrôs. И многие братья замёрзли. Одна строка. После — снова о победе.

Я читаю эту строку с двадцатилетним стажем чтения, и сегодня впервые понял, что хронист не был равнодушен. Он был просто экономен. В строке, сказанной перед победой, помещаются все, кто до победы не дошёл. Хронист их не предал. Он их вписал — в одну строку.

В моей тетради, я думаю, потерь будет больше, чем побед. Поэтому я буду их вписывать не в одну строку.

Я не Бирюков сейчас, и не Мезенцев в полном смысле — Мезенцев писал бы это иначе, у него другой почерк души. Я — Мезенцев в Карпатах, день первый. Третий слой. Здесь и сейчас. Эту тетрадь я буду заполнять до Пасхи или до того, как кончусь. Если кончусь раньше — Фёдор Тихонович знает, в каком ящике её искать'.

Я положил перо.

В буржуйке догорало последнее полено. Фёдор за перегородкой ровно дышал. Снаружи, на улице, уже была настоящая ночь: ни одного окна не светилось в окрестных избах, только над сараем — те же ясные звёзды, что висели до рассвета, и ничего не изменилось во вселенной, кроме того, что в моей тетради появилась первая запись.

Я закрыл тетрадь.

— Hiems acerba, — выдохнул я вслух, очень тихо, чтобы Фёдор не услышал.

Я положил перо. Тетрадь — открытая. На странице — три строки, и под ними длинная запись. Первая. Завтра — будет вторая. И послезавтра. Если они будут.

Глава 12

Хвоей пахло так, что в первую секунду, переступая порог офицерской столовой, я не понял, где нахожусь.

В углу, у бокового окна, стояла ёлка — небольшая, метра в полтора, с обрубленным макушковым крестом, — и от неё шёл тот самый смолистый, домашний запах, который я не вдыхал, кажется, десять лет. Рядом догорал огарок свечи, забытый кем-то на подоконнике; воск собирался лужицей на тарелке из-под чая. Свеча давала больше дыма, чем света. Двадцать четвёртое декабря, восьмой час утра, серое небо за окном, и в полковой столовой — ёлка.

— Вашбродь, не стойте в дверях, выстудите, — деловито пробурчал кто-то из вестовых, протискиваясь мимо с охапкой соломы.

Я посторонился.

Ёлку, как выяснилось, срубили вчера в перелеске за дорогой на Самбор: батальонный адъютант Розанов отправил двоих солдат с топорами, договорился с польским лесничим за полтину. На стол под елью уже выложили три картонные коробки с присланными вечерним обозом подарками для нижних чинов: крендели, полфунта сахару на бумажку, по пачке махорки и — отдельной стопочкой — открытки с двуглавым орлом и тиснёной надписью «От Её Императорского Величества — храбрым воинам».

Унтер-офицер Иваньков сидел на корточках у ёлки и при помощи штык-ножа прилаживал к верхушке звезду. Звезда была сделана им вчера ночью из сплющенной молотом консервной жести и обломков светлого медного провода; по краям — пять косых лучей, по углам — пять загнутых концов, чтобы держалось на ветке. Получилось, на мой взгляд, что-то среднее между полевой кокардой и жестяным цветком.

— Ваше благородие, — сказал Иваньков, не отрываясь, — посмотрите. Криво?

Я обошёл ёлку.

— Криво на четверть. Поверни нижнюю звёздную ось на запад.

— На запад — это куда? Я в окне не разбираюсь.

— Туда, где австриец.

Иваньков задумчиво почесал затылок штыком, повернул звезду на четверть,