Читать книгу - "Коммерсант 1985 - Андрей Ходен"

отвернувшись к стене, и только по тому, как напряглись его плечи, было видно, что он всё слышит и ждёт, что будет дальше.

— Есть, — сказал Максим.

Он достал из тумбочки старенькую спиртовку — жестяную коробку с фитилём, которую они использовали, чтобы греть воду, когда отключали горячую. Поставил на стол. Лариса деловито разожгла её, налила в турку воды из графина, засыпала кофе из бумажного пакетика. Запах — густой, горьковатый, настоящий — поплыл по комнате, вытесняя запах табака, усталости и безнадёги.

— Садись, — сказала она Максиму, кивнув на стул. — И ты, Сергей, вставай. Кофе пить надо горячим, а не когда остынет. И не в кровати.

Сергей не шелохнулся. Лариса вздохнула, подошла к его койке, села на край. Положила руку ему на плечо. Он дёрнулся, хотел сбросить, но она не убрала. Так и держала — спокойно, твёрдо, как держат того, кто вот-вот сорвётся в пропасть.

— Я знаю, что было на комиссии, — тихо сказала она. — Мне папа рассказал. Всё. Не переживай, он не подслушивал, ему в парткоме передали. У них там свои источники.

— Ну и что? — голос Сергея был глухим, злым. — Знаешь — и молодец. Поздравляю.

— Не злись. — Она говорила мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь, которую не согнуть. — Ты думаешь, он тебя предал? А я думаю — спас.

Сергей резко повернулся, сел. Его лицо, красное от подушки и злости, было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз, которые он пытался сдержать и не мог.

— Спас? Он меня перед всеми опозорил! Сказал, что я слабак, что я сам влез, что он меня отговаривал! Ты понимаешь, что теперь обо мне думают? Что я — тряпка, которую он вытащил из лужи?

— Понимаю. — Лариса не отвела взгляда. — А ты понимаешь, что если бы он сказал правду — что вы вместе торговали, что ты его партнёр, что ты знал про все схемы, про Витьку, про кроссовки, про деньги, которые он заработал на той ручке? Тебя бы не просто отчислили. Тебя бы посадили. Или в армию отправили — не в стройбат даже, а куда подальше, где «неблагонадёжных» учат родину любить лопатой. В закрытой части, без писем, без передач, на три года. Ты этого хотел?

Сергей молчал. Его кадык дёргался, пальцы теребили край одеяла, скручивая его в жгут.

— Он выбрал меньшее зло, — продолжала Лариса. — Он сделал так, чтобы ты выглядел дураком, а не преступником. Дураков жалеют. Дуракам прощают. Дураков не сажают — их ставят на учёт и забывают. Преступников — наказывают. Ты этого не понимал? Неужели ты думал, что ему самому легко было говорить эти слова?

— Я понимаю, что он меня использовал.

— Использовал? — Лариса усмехнулась, но без злости, с грустью. — Серёж, ты правда так думаешь? Или просто хочешь так думать, потому что легче обижаться, чем понять? Посмотри на него.

Она кивнула в сторону Максима. Тот стоял у стола, вцепившись руками в спинку стула, и смотрел куда-то в стену, в одну точку, где обои отошли и виднелась старая, пожелтевшая газета. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами — синие тени, будто он неделю не спал. В руке он мял какую-то бумажку — ту самую, что достал из ящика, когда Лариса вошла.

— Он ночами не спит, — тихо сказала Лариса. — Он по городу мечется, ищет выходы, рискует собой. Он с теми людьми разговаривает, от которых нормальные люди за версту обходят. Он в глаза им смотрит и торгуется за каждую мелочь. Ради чего? Ради «Диалога»? Да плевать ему на «Диалог» было бы, если б не ты. Он тебя вытаскивал. Всё остальное — прикрытие, способ, инструмент.

Она помолчала, поправила фитиль на спиртовке — пламя чуть поднялось, заплясало веселее.

— Я своего отца знаешь сколько таким видела? — вдруг спросила она, и голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Он тоже умный. Тоже всё просчитывает. Тоже думает, что если молчать и кивать, то его не тронут. А его тронули. Потихоньку, полегоньку, но тронули. И теперь он приходит домой и сидит в темноте, потому что свет режет глаза. У него друзей не осталось — одни знакомые и враги. Вы хотите так же?

Она посмотрела на Максима, потом на Сергея.

— Вы друг у друга есть. Кроме вас, никого не будет. Я это точно знаю.

Сергей перевёл взгляд на Максима. Впервые за эти дни — не с обидой, не с ненавистью, а с чем-то другим. С попыткой увидеть за этими словами, за этим серым лицом, за сжатыми кулаками того парня, с которым они когда-то делили последний рубль на семечки.

— Это правда? — спросил он хрипло. — Всё это — ради меня?

Максим молчал долго. Потом медленно, будто через силу, кивнул. И вдруг заговорил — глухо, срывающимся голосом, выдавливая слова, которые, видимо, копились в нём все эти дни:

— Там, на комиссии, когда я говорил про тебя… у меня внутри всё переворачивалось. Я думал: вот сейчас я скажу это, и он меня возненавидит. Навсегда. Но если я скажу правду — тебя заберут. И я уже никогда ничего не смогу исправить. — Он провёл ладонью по лицу, будто стирая что-то невидимое. — Я выбрал. И теперь живу с этим.

Он подошёл к столу, сел на стул, уронил голову на руки. Плечи его вздрогнули один раз — и замерли.

В комнате стало тихо. Только шипела спиртовка да где-то за стеной едва слышно играло радио — какая-то старая, довоенная песня, которую передавали по ночам для тех, кто не спит.

Лариса встала, подошла к спиртовке. Кофе как раз поднялся шапкой пены, готовый убежать. Она сняла турку, разлила густую, тёмную жидкость по трём кружкам — той, что принесла с собой, и двум гранёным стаканам, нашёдшимся на подоконнике.

— Пейте, — сказала она просто. — И не молчите.

Она поставила кружку перед Сергеем, стакан перед Максимом. Села на табурет, обхватила свою кружку ладонями, греясь.

Сергей взял кружку. Руки у него дрожали. Он сделал глоток, обжёгся, закашлялся.

— Горький, — сказал он.

— Настоящий кофе всегда горький, — ответила Лариса. — Сладкий — только в столовой, из цикория. И то, если сахару положат.

Она посмотрела на Максима. Тот сидел, не притрагиваясь к стакану, уставившись в одну точку на столе.

— Максим, пей. — Голос её стал мягче. — Ты завтра снова в бой. С пустым желудком нельзя.

Он поднял голову. Встретился взглядом с Сергеем. Тот не отвернулся. Сидел, сжимая кружку, и смотрел на него — уже не зло, не обиженно, а с