Читать книгу - "700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов"

и да, он не любил Гитлера и относился к нему настороженно и без восторга. Но — как офицер старой школы — считал своим долгом исполнять приказы, как минимум пока они оставались в рамках военной логики.

Клейст некоторое время с раздражением смотрел на карту, словно проверяя расстановку сил.

В тот же вечер он вызвал Гудериана.

— Завтра, — сказал Клейст, — форсируете Маас в районе Седана. Начало в четыре дня. Воздушный корпус Рихтгофена вас поддержит.

Гудериан помолчал. Это было редкое, осторожное молчание человека, привыкшего говорить прямо. Он был всего лишь генерал-лейтенантом — звание недостаточное, чтобы спорить с Клейстом, но вполне достаточное, чтобы говорить по существу.

— У меня сейчас только две дивизии, — наконец сказал он. — Вторая танковая на севере завязла у Семуа, и не похоже, что быстро освободится. Французы держатся крепко. Я бы предпочёл дождаться всего корпуса.

Клейст посмотрел на него холодно и внимательно — как на человека, который перепутал осторожность с промедлением.

— Мы не можем и не будем ждать, — сказал он.

— Это риск. И большой, — заметил Гудериан.

— Война вообще вредная привычка, — отрезал Клейст. — Возьмите моторизованный полк «Великая Германия», они прекрасно усилят ваших танкистов, я отдам распоряжение. Начинайте с тем, что есть. Немедленно.

Гудериан кивнул. Он понимал, что разговор окончен. Маас никуда не денется, а вот время — да, испаряется мгновенно.

12 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», регион Шампань, Франция.

В эту ночь Мадлен, не стесняясь, пролезла к нему под одеяло без разрешения, без объяснений и без иллюзий — так, как входят люди, уверенные, что имеют на это полное право. Она долго возилась, устраиваясь со знанием дела и с видом человека, который давно всё решил и теперь просто приводит решение в исполнение.

Комната дышала временным жильём. Лётчиков перевели на почти казарменное положение, запретив отлучаться из части. После долгих нежностей она прижалась к нему, устроилась поудобнее и, казалось, затихла. Лёха тоже начал проваливаться в сон — и именно в тот момент, когда тело сдаётся раньше головы, — она прошептала ему прямо в ухо:

— К-о-окс.

Слово прозвучало негромко, но так, что сон отступил мгновенно. Она никогда не называла его по имени. Только Кокс.

— Кокс. Что дальше будет? Немцы уже в Бельгии. Ходят разные слухи, что они почти у Седана.

Он не ответил сразу. Говорить правду женщине, которая делит с тобой постель в ночь перед войной, казалось ему делом неприятным. Лёха смотрел в темноту и понимал, что его спрашивают не про фронт и не про политику, а про будущее — самое неудобное из всех возможных направлений.

— Дальше будет оккупация севера, — сказал он наконец. — А на юге появится зависимое правительство. Очень вежливое, очень французское и очень несвободное от немцев. Если у тебя есть кто-то на юге — уезжай немедленно.

Мадлен не ответила сразу. Он чувствовал, как она напряжённо думает, будто перебирая варианты, которые ещё вчера казались невозможными.

— У меня есть тётя в Марселе. Младшая сестра матери. Они никогда особенно не дружили, да и по возрасту она меня старше всего лет на десять.

Она повернулась к нему лицом, и даже в темноте он понял — сейчас будет продолжение.

— Кокс… — сказала она с той самой нотой, на которой женщины обычно не спрашивают, а оформляют предварительное согласие. — Ты же поможешь мне с билетами. И вообще…

Он улыбнулся. Мадлен почти не тянула из него денег, искренне радуясь мелким подаркам. Где-то далеко грохотала война, рушились планы штабов и уверенность генералов, а здесь, в тёмной комнате, на него только что возложили куда более серьёзную ответственность.

— Не сомневайся, — сказал он. — Вообще — это моя специализация.

Мадлен довольно вздохнула и снова прижалась к нему, как человек, который только что удачно распределил риски. Лёха смотрел в потолок и думал, что мир, конечно, катится к чёрту, но делает это с удивительной настойчивостью и безупречным женским чутьём.

Глава 22

О корнишонах и других источниках оптимизма

Июнь 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, группа GC II/5, Лотарингия, Франция.

Забежав вперёд, расскажем уважаемым читателям, как небритый, замученный, невыспавшийся Кокс в июне 1940 года вдруг получил письмо из далёкой Австралии. И он читал его вслух своим таким же замученным французским товарищам, вызывая приступы смеха и восстанавливая желание жить.

Здравствуй, Кокс, сын ты неблагодарный, но полезный!

Ну, ты, конечно, редкостный кенгуру! Так удружил, что мы сначала не поверили, что это вообще за куча лома приехала — дерьмо, обтянутое фанерой. Но спасибо тебе за присланный трофей — редкостное фашистское говно с крыльями, зато полезное.

Мы водрузили его на центральной площади с надписью:

«Истребитель фашистов, сбитый австралийским героем Алексом Коксом, лётчиком, патриотом и женихом Лили Кольтман, дочери депутата Кольтмана.»

Поставили, как памятник героизму австралийских лётчиков, которых формально на войне ещё нет, но это, как выяснилось, никого не смущает. Народ ходит, плюётся в фашистских гадов, фотографируется, дети кидают камни — воспитательный эффект колоссальный.

Бриты, разумеется, тут же изошли на гавн… прислали протест. Очень вежливый, очень колониальный. Мол, Австралия пока не воюет, а значит и героизм у вас преждевременный. Мы им ответили так же вежливо, объяснив направление в географию ослиной задницы. После этого они ходят тут осторожно, говорят вполголоса и почему-то перестали спорить, когда мы отжали у них армейские подряды.

Теперь о главном.

Как ты и рекомендовал, мы пролезли в акционеры Commonwealth Aircraft Corporation. Не сразу, конечно. Сначала аккуратно влезли в BHP — Broken Hill Proprietary Company. Сталь, металл, тяжёлая промышленность, никакой романтики и сплошные прибыли. Теперь нас зовут не скотоводами, а «мистер Кольтман, уважаемый авиапромышленник». Произносят, правда, суки, с интонацией, будто издеваются. Ну не козлы ли⁈

Да, они спёрли какую-то механизацию крыла с памятника, ну да хрен с ними — говорят, нужная вещь.

Тушёнка идёт такими объёмами, что кролики уже начинают подозревать неладное. Отлавливаем их всё дальше, придумали передвижные станции. Мы тоже, в общем, как ты говоришь, не «лыком» шиты. (Сообщи, что такое «лыко». Может, его можно куда-нибудь загнать?)

Теперь про наши семейные новости.

Мамаша Кольтман приняла всей душой известие, что она теперь не дочь и не жена скотовода и выпорола всех. Без разбора. Наших троих балбесов вместе с их двумя сёстрами, твою