Читать книгу - "700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов"

стратегическим: после него враг предпочитал держаться на дистанции, а свои узнавали друг друга по запаху ещё до того, как становилось видно знаки различия.

Французы уверяли, что луковый суп уместен в любое время суток. Особенно после полуночи, после боя и перед следующим боем. Иногда — одновременно, если день выдался насыщенным.

Состав его был прост и честен до жестокости. Лёха довольно быстро понял, что это вовсе не суп, а изящный способ переработать всё, что не успели съесть вчера. Лук, вода и твёрдая вера в то, что именно так и было задумано изначально.

Сыр же в этом сооружении играл роль не ингредиента, а философской категории. Его клали столько, чтобы забыть о существовании лука как такового и сосредоточиться на более важных вопросах жизни.

Лёха как раз добрался до той стадии, когда начинаешь уважать блюдо за настойчивость, когда над столовой разнёсся знакомый окрик…

— Кокс! К командиру!

Ложка замерла на полпути ко рту. Лёха медленно выдохнул, как человек, которого выдёргивают из отпуска прямо в ад. Он посмотрел на тарелку с тем выражением, с каким прощаются с хорошими людьми.

— Вот так всегда, — пробормотал он. — Только начинаешь понимать Францию, и сразу ты кому то нужен.

Он поднялся, отодвинул табурет и пошёл к выходу. За спиной тут же поднялся неодобрительный гул. Французские лётчики смотрели на него с осуждением — не за то, что его вызвали, а за то, что он посмел бросить еду. Поль даже обречённо покачал головой, будто Лёха только что совершил тяжкое преступление против кулинарной нации.

— Я вернусь, — пообещал Лёха супу. — Если, конечно, командир не решит, что мне сегодня положено питаться исключительно приказами.

* * *

— Кокс! — командир эскадрильи окликнул его так, словно имя уже содержало в себе упрёк. — Ты же всё мечтал и просил съездить в госпиталь, в Реймс, проведать Роже?

Он был явно не в духе. Всё вокруг развивалось не так, как рассчитывали, не по плану и уж точно не по красивым стрелочкам начальства на карте.

— Как ты умудрился так укатать новый самолёт за два дня? — продолжил он с тем спокойствием, за которым обычно скрывается желание сказать гораздо больше. — Техническая служба хочет посмотреть, в чем проблема температурой и обещает вернуть его к полётам только завтра. Так что считай, тебе повезло.

Кокс пожал плечами с видом человека, который искренне не понимает, почему от него все всё время ждут чуда, но удивляются, когда оно выходит боком.

— Давай, — махнул рукой командир. — Передай Роже приветы от всех нас.

Он сделал паузу и добавил уже тише:

— И главное, Кокс, зайди к бриттам. Они тебя помнят и не очень любят с того памятного пари, но уважают. Не потому что ты самый умный, а потому что ты умеешь слушать и не спорить с идиотами раньше времени. Да и говоришь ты на их этом варварском языке.

Он затянулся, выдохнул.

— Скажи им про высоты. Пусть держатся выше нас. Мы обычно идем на трех — четырех километрах, ближе к земле и зениткам.

— Если они уже в бою — мы не суёмся. Если начали мы — они держат верх и не изображают эту свою воздушную кавалерию. Их «Харрикейн» для нас похож на «сто девятые», и в карусели можно и не разобраться.

Он посмотрел на Лёху уже прямо.

— И главное. Скажи им честно: если увидят бардак — это не предательство и не паника. Это французская система управления. Она такая с рождения.

Командир усмехнулся, но без веселья.

— Пусть не ждут порядка. Пусть ждут дыма, зениток и того, что каждый самолёт в небе считает себя последним выжившим.

Он докурил, затушил окурок о каблук.

— Ты там не договаривайся о победе, Кокс. Договаривайся о том, чтобы мы друг друга не поубивали. Это сейчас важнее.

Командир кивнул, будто разговор окончен.

— Всё. Езжай. И если они предложат этот свой этот чай с молоком — сожми ягодицы и соглашайся. У них это почти военный союз. Влей туда тихо грамм сто коньячка и отлично.

— А, и да, там же у них глянь на сбитый связной самолёт, что ты докладывал в первый день. Вроде нашли его, правда уже записали на бриттов. Ну напишешь рапорт потом.

Кокс отдал честь с такой серьёзностью, будто получил задание стратегического масштаба, и пошёл прочь, размышляя о том, что в этой войне иногда проще всего оказаться виноватым.

Что бы читатель, уже знакомый с посещение Коксом госпиталя, понимал, о чем идет речь, расскажем о предшествующих событиях.

10 мая 1940 года. Травяной аэродром к районе города Трир, Германия.

Он не любил слово операция. Оно звучало слишком аккуратно и обещало больше порядка, чем мир обычно готов был предоставить. Поэтому майор Вайнер Хеддерих называл происходящее проще — вылазка. Короткая, дерзкая и, если повезёт, быстрая. Если не повезёт — тоже быстрая, но уже без рапортов.

Люди стояли, лежали, сидели вдоль полосы, и многие курили. Курили так, как курят перед тем, как их попросят не курить вообще. Сто двадцать пять человек — цифра красивая, округлая и совершенно неподходящая для самолётов, рассчитанных на двоих с чемоданом или троих без надежды.

— Antreten! — команда прозвучала резко и чётко.

Майор Хеддерих прошёлся вдоль своих людей из 34-й пехотной дивизии. Он смотрел в лица, иногда говорил ободряющие слова, проверял оружие и ту странную смесь уверенности и фатализма, которая всегда появляется у пехоты, когда ей вдруг выдают крылья.

— Мы не идём воевать, — сказал Хеддерих перед строем. — Мы идём обеспечивать движение. Не взрывать, не ломать, не устраивать подвиг! Наша цель — чтобы завтра вечером наши танки проехали дальше, а не чесали свои стриженные затылки. Наша работа — сделать так, чтобы война прошла по расписанию.

Кто-то в строю усмехнулся.

Самолёты стояли в темноте, как большие насекомые, терпеливо ожидающие, когда им разрешат укусить врага. «Шторьх» Fi 156 выглядели несерьёзно для войны — слишком хрупкие, слишком тихие, слишком живые. Но они могли сесть на любом пятачке, именно поэтому их и выбрали.

Распределение по машинам шло быстро. По двое с боеприпасами, по трое, а иногда и по четверо, если удача сегодня была в хорошем настроении. Первая партия десантников вылетела в Люксембург по расписанию.

За один раз перевезти все сто двадцать пять человек было невозможно ни по арифметике, ни по милости