Читать книгу - "Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник"

не придумаешь такого: кулем валялся в сотне метров от медсанбата и дойти не смог. Кира. Интересное имя. Хорошо, что медикам нашли здание школы, а не оставили в палатках на ветру. Так что теперь в тепле. И соседей немного, всего семеро. Дух тяжелый, но ничего, перебьемся. В больнице не цветами пахнет, а болью и дерьмом. Ну, и карболкой, куда без нее?

Пока медсестра ставила всем градусники, видать, перед обходом, он на нее засмотрелся даже. Вроде и нескладная немного, а вот есть в ней что-то. Тощая, высокая, небось, шваброй дразнили. Из-под косынки выбиваются пряди почти черных волос с завитками на концах. Глаза с каким-то вроде как азиатским разрезом, нос прямой, а губы толстоваты подкачали. О чем хоть он думает?

— Ты, Синицын, челюсть подбери, ишь, засмотрелся, — грубовато оборвала медсестра его мечтания, но тут же добавила шутливо: — Дырку взглядом просверлишь, а у меня халат новый почти, другого не дадут.

— Да я ничего, — смутился Сидор. — Когда еще на красивую девчонку посмотришь. Перед этим, считай, почти год на одни морды небритые смотрел, никакого удовольствия.

Кира вроде как вздохнула. Или показалось. Про красоту тут каждой юбке с утра до вечера рассказывают, только держись. Привыкли, наверное.

Вынув у него термометр, она нахмурила брови и написала что-то на планшетке, что висела в ногах.

— Много, что ли? — спросил Сидор, увидев это. — Сколько натикало?

— Тридцать семь и восемь, — получил он ответ от уже уходящей Киры. И правда, что-то познабливало немного, но он думал, что не топлено. А оно вон чего.

И доктор со странным именем и непроизносимой фамилией Гляуберзонас тоже безо всякой радости смотрел на ногу во время перевязки.

— Ладно, понаблюдаем до завтра, — сказал он куда-то перед собой, где и не сидел никто. — Если что, придется по Пирогову ампутировать, по пятку. Тогда, Сидор Иванович, ходить просто так не получится, только с палочкой. А поначалу и вовсе с костылем. Но это уже в госпитале, здесь держать нечего, еще по шапке дадут за сроки.

— Иохель Моисеевич, а давайте ему укол этого нового лекарства сделаем, — вдруг влезла Кира. — Говорят, все инфекции враз убивает.

— Не знаю даже, нам еще не давали этого твоего чуда, — буркнул доктор. — Или у тебя в кармане припрятано?

— Не в кармане, а у начальника аптеки. Утром привезли. Мне девочки сказали, — ответила Кира.

Сидор только слушал. Выходило, что есть какое-то лекарство, которое спасет ему ногу. Надо всего лишь получить его. И жалко себя стало чуть не до слез. Как он с костылем будет? Как же обещание? Долг?

— Слышь, тащ военврач третьего ранга, — попробовал он сказать настолько проникновенно, насколько был способен, — Иохель Моисеевич, Христом-богом прошу, давай попробуем твое лекарство! Отслужу, вот увидишь!

— Ну, если Христом-богом, тогда да, — насмешливо хмыкнул доктор, — надо попробовать, правда, Кира?

— Извините, — смутился Сидор, запоздало поняв, какую глупость сморозил. — Если что, обидеть не хотел.

Моисеевич засмеялся в голос, даже слезы проступили в уголках глаз.

— Ой, надо же, давно меня так не смешили, — сказал он и захохотал снова. — Надо маме написать, у меня первый раз в жизни попросили прощения за то, что я иудей! Кира, иди в аптеку, скажи, что я просил это их лекарство для лечения Синицына. Требование потом напишем. Инструкцию только не забудь!

***

Снадобье и вправду оказалось волшебным. Никакой температуры больше не случалось, рана зажила как на собаке, и уже через неделю Сидор, прихрамывая, обследовал старую школу, не пропуская ни единой щели. Добровольному помощнику нашли кучу работы, но его это не пугало. В окопах круче приходилось. Но оттуда он и не пытался выбраться. После выздоровления у Сидора пробудилась какая-то нескончаемая жалость к тем, кому тут хуже него пришлось. Так что выносить судна и стирать ломающиеся от засохших крови и гноя бинты он не гребовал. Сам такой лежал, и кто-то ведь делал то же и для него.

С трудом привыкал только к новым фамилии и отчеству. Почему-то ощущать себя Синицыным было трудно, он не мог пока заместить ни Осипова, ни, тем более, того, кем был большую половину своей жизни. Ничего, свыкнется. Не хуже других.

Между выносом уток Сидор совершенно буднично попал на заседание комиссии, на которой его признали ограниченно годным к строевой службе. Ну, не уток, но мешок с бельем он занес в кабинет и аккуратно поставил возле двери. Разулся, показал ногу. Вот и всё. По просьбе руководства его прицепили к медсанбату, санитаром. А что, чем не нестроевая служба?

Доброхоты рассказывали ему, что можно и под чистую уйти, хитрости много не надо. Но он про способы и слушать не стал. Сказал, мол, не моё, и пошел.

Сидор твердо решил, что доктора надо отблагодарить как следует. Пообещал отслужить, так давай, не стесняйся. Сделать это оказалось проще простого. Ординарца военврачу не положено. Вроде как и равен капитану, а однако же... Но выход находился. Был у каждого доктора отдельный санитар. Или, на худой конец, из команды выздоравливающих кто-нибудь. И делалось это ими тяп-ляп, когда получится. Он такого вот залетного аккуратно в сторону отодвинул, да тот и не протестовал. Особых льгот за такое не положено, а забот больше.

Может, с точки зрения доктора случившееся было пустяком — ему, наверное, каждый день приходилось десятками таких принимать, а потом перевязывать, отправлять в госпиталь, бумаги сочинять. А спасенная нога — она вот, под столом, работает. Ходит!

Моисеич сначала показался немного не от мира сего, странноватым. Шутки у него порой были не очень смешными, вспоминал иногда малопонятное, но потом, недели через три, наверное, когда они друг к другу притерлись, Сидор подумал, что хотел бы такого младшего брата — упрямого, добивающегося своего, и до ужаса грамотного. А как же, четыре языка знал! Русский, немецкий, литовский, и этот их, идиш. Читал постоянно, хоть и в ущерб сну. Но не тютя, молодец.

Как-то, убирая вещи доктора, он наткнулся на его семейное фото. Давних времен, сильно до войны. Отец, суровый дядька, на лбу написано, что у такого снега зимой за бесплатно хрен допросишься. Две девчонки, погодки, наверное, типичные еврейские барышни в строгих платьях и неулыбчивые. Сам Иохель, настороженно глядящий в объектив. И мама. Сидор даже