Читать книгу - "Ловелас. Том 6 - Илья Взоров"

практике так почти никогда не делают — слишком много возни, нужны основания, комиссия может начать пересматривать другие брони. А вдруг ты их тоже раздавал направо и налево. Да еще за деньги… Это серьезный риск, Хьюз на него не пойдет. Так что до конца года ты можешь спать спокойно, никакая Корея тебе не грозит, что бы там Говард ни обещал тебе. Я на всякий случай сам съезжу в призывную комиссию, разузнаю все тонкости, посмотрю твоё дело. А за год, — он усмехнулся, — ты, я тебя уже знаю, полмира перевернёшь. Глядишь, и Хьюза к тому времени скинешь…

Мы переглянулись.

— Спасибо, Аарон, — сказал я искренне. — Гора с плеч.

Следом за Штейном объявились Китти и Ларри.

Китти выглядела превосходно — цвела, что называется, вовсю. Даже располнела чуть, округлилась, и под платьем уже отчётливо обозначился животик. Беременность шла ей — кожа сияла, глаза блестели, вся она будто светилась изнутри тем особым светом, каким светятся женщины в положении.

А вот Ларри был плох. Осунувшийся, потухший, с тёмными кругами под глазами и той тяжёлой, вязкой тоской во взгляде, какая бывает у людей, которых крепко подкосило. Историю с Дженет он, похоже, так и не переварил.

Они уселись и тоже принялись пересказывать мне новости корпорации. Дела в Нью-Йорке шли на удивление гладко. Эстер с Мардж, оставшись за старших, правили железной рукой, точнее руками — сотрудники за глаза уже прозвали их дуумвиратом, на римский манер, и, говорят, побаивались обеих. Две молодые женщины держали крупнейшую медиаимперию страны в кулаке, и никто больше не морщился по этому поводу — привыкли, притихли, зауважали. Много тянул на себе и Хефнер: газетно-журнальный блок, типографии под ним работал как часы. Хью, кстати, окончательно осел в Нью-Йорке — помирился с женой, перевёз её с детьми на восток, обжился. Можно сказать, пустил новые корни.

Наговорившись, Китти поднялась.

— Ну, я пойду, проверю, как все тут в Ловеласе — сказала она. И, уже направляясь к двери, поймала мой взгляд и выразительно повела глазами в сторону Ларри — мол, займись им, Кит. Плох человек. Сделай что-нибудь.

Дверь за ней закрылась.

Мы остались вдвоём. Ларри сидел в кресле напротив, сгорбившись, глядя в пол, и молчал — весь такой несчастный, потерянный, что хоть святых выноси.

Я вздохнул, откинулся в кресле и посмотрел на него.

— Ну и что мне с тобой теперь делать, страдалец?

Ларри пожал плечами — Ну прочитай мне очередную свою лекцию. Глядишь, полегчает.

— Все из-за Дженет?

— Да, — с внезапным вызовом ответил он, вскинув голову. — Не могу её забыть, представляешь? Знаю, что дрянь, что предала, что сливала нас за гроши, — а всё равно. Ночью просыпаюсь — и её ищу рукой рядом. Пусто.

— Понятно, — сказал я. — Тогда лекция будет не про баб. Тогда лекция будет про мужское одиночество. Слушай.

Я сходил к бару, налил нам обоим виски, подвинул ему стакан и сел напротив.

— Скажи мне, Ларри. Вот почему тебе так плохо? Ведь не потому, что Дженет оказалась дрянью. А потому, что ты остался один. Тебе страшно быть одному. Так?

Он подумал, поболтал виски в стакане.

— Ну… да. Пусто в квартире. Не с кем словом перемолвиться.

— Вот с этого и начнём. Тебя, как всех нас, с детства приучили бояться одиночества. Найди «ту самую», заведи семью, окружи себя друзьями — и будешь счастлив. А один остался — значит, неудачник, что-то с тобой не так. Верно?

— Ну, вроде того.

— Так вот это враньё, — сказал я. — Красивое, удобное враньё. Потому что рано или поздно один остаётся каждый мужчина. Кто-то через развод, кто-то теряет друзей, кого-то выкидывают с работы — прощай приятели из коллектива — и вдруг оказывается, что все эти люди были рядом, пока им было выгодно. Одиночество — это не наказание, Ларри. Это экзамен. Который ты рано или поздно всё равно сдаёшь. Вопрос только — подготовился ты к нему или нет.

Ларри слушал, хмурясь.

— Представь себе, — продолжал я, — что твоя жизнь — это дорога. Длинная. И ты за рулём. Всегда за рулём — ты один. А по пути подсаживаешь попутчиков. Сначала родители — учат тебя держать руль. Потом школьные друзья, первая любовь, приятели, женщины, партнёры по делу. Кто-то едет с тобой долго. Кто-то выходит на ближайшей остановке. А кто-то, — я посмотрел на него, — просит остановить машину после первой же серьёзной поломки. И выходит. Как твоя Дженет.

Он дёрнулся, но промолчал.

— И на её место потом сядут другие. Люди, которых ты сегодня даже не знаешь. Так устроено, Ларри. Пассажиры меняются. А дорога — продолжается. И есть только один человек, который не выйдет из твоей машины никогда, до самого последнего поворота. Знаешь кто?

— Кто?

— Ты сам. Ты сам, Ларри. Единственный, кто с тобой от первого дня до последнего.

— А если, — тихо спросил он, — если я как раз с собой-то и не умею? Если мне одному — хоть в петлю?

— Вот! — я ткнул в него пальцем. — В этом всё и дело. Если после ухода человека тебе кажется, что вместе с ним рухнул весь твой мир, — значит, ты слишком долго жил его интересами. Чужими. И забыл выстроить отношения с самим собой. Ты Дженет свою сделал центром вселенной — и теперь, когда центр выпал, вся вселенная посыпалась. А надо было центр держать в себе.

Ларри отхлебнул виски, задумался.

— Но ведь семья, — сказал он. — Ну вот женился бы я на ней, дети… это же тыл. Опора. На всю жизнь.

— Ещё одна красивая иллюзия, — покачал я головой. — Самая опасная, между прочим. Мужики верят, что штамп в паспорте и дети — это пожизненная страховка от одиночества. А это не страховка. Любые отношения живут ровно до тех пор, пока обе стороны хотят их сохранять. Женская любовь, Ларри, — штука практичная, мы с тобой об этом уже говорили. Женщина держится за мужчину, пока он силён, полезен, пока даёт ей то, что ей нужно, — опору, статус, спокойствие. Это не хорошо и не плохо, это просто природа, так уж всё устроено. И дети вырастают, разъезжаются, живут свою жизнь и ничего тебе не должны сверх того, что сами захотят дать. Так что строить всю жизнь на