Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 7 - А. Фонд"

— Кока-кола помогла, но недостаточно. Камень уменьшился, однако по-прежнему перекрывает выход из желудка. Завтра утром, в девять, будем оперировать. Я объясню, что мы сделаем: вскроем желудок, достанем камень, проверим стенки и зашьем. Звучит страшно, но технически это несложное вмешательство. Главный риск — возраст и наркоз. Сердце у нее слабое, почки работают на пределе. Анестезиолог опытный, я ему доверяю.

Арсений слушал, глядя в пол, и при слове «сердце» его пальцы снова сцепились, побелев в суставах.

— А если не оперировать? — тихо спросила Айгуль.

— Тогда еще два–три дня, и стенка желудка не выдержит. Перитонит. В ее состоянии это, по сути, приговор.

Арсений тяжело сглотнул.

— Делайте, — сказал он так глухо, как будто за день ожидания из него вышел весь воздух. — Вытащите мамку.

Айгуль помедлила, и я заметил, как ее пальцы на мгновение дрогнули — единственное движение за весь разговор.

— Она мне всех заменила, — произнесла она негромко и подняла на меня умоляющий взгляд. — Спасите ее. Пожалуйста.

Всех. В одном этом слове было и правда все: детство в кужнурском доме, теплые руки, запах травяных отваров, сказки на ночь на марийском языке…

Я кивнул и поднялся.

— Тогда давайте информированное согласие оформим сегодня. Подпишет Арсений, как ближайший родственник. Если возникнут вопросы — вот мой телефон.

Продиктовав свой номер, я вернулся в кабинет, сел за стол и разложил на нем чистый лист бумаги, на котором нарисовал схему завтрашнего вмешательства: доступ, гастротомия, ревизия, ушивание. Ничего сверхъестественного — для хирурга моего уровня это была рутина.

Но рутина на таком пожилом пациенте — это, как говорил мой покойный учитель Лев Борисович, совсем другой разговор.

Слабое сердце, почки на пределе, обезвоживание, которое мы только начали компенсировать. Да, калий подтянули, но к утру нужен свежий контроль: если ниже трех с половиной, Николай Борисович имеет полное право отказать в наркозе — и будет прав.

Коагулограмма, судя по вечернему забору, в нижней границе нормы — значит, кровить будет больше обычного, и свежезамороженная плазма должна стоять в операционной наготове.

Я задумался, покусывая карандаш. Самый опасный момент не разрез и не извлечение безоара, а первые полчаса наркоза, когда пропофол ударит по и без того изношенному миокарду, давление поползет вниз, и Николаю Борисовичу придется ювелирно балансировать между глубиной анестезии и гемодинамикой. В состоянии Настасьи Прохоровны ни передозировка, ни гипотония не прощаются.

Дальше — сама гастротомия. Вскрыть желудок по передней стенке, извлечь безоар, ревизовать слизистую на предмет пролежней и язв от длительного давления камня, ушить двухрядным швом. По времени — минут сорок, если безоар выйдет целиком. Если он за эти годы пророс в стенку или если под ним обнаружится язва с истончением — будет сложнее, но на это, по данным рентгена, ничто не указывало: образование подвижное, не спаянное с окружающими тканями.

А вот чего я не видел на рентгене и не мог видеть — это состояния слизистой вокруг привратника. Ачиков, при всей своей вредности, задал правильный вопрос: а если там аденокарцинома? Вероятность была невелика, я оценивал ее процентов в пять–семь, судя по анамнезу и клинике, но все-таки она существовала, и, если завтра, вскрыв желудок, я увижу не гладкую слизистую, а бугристое разрастание, похожее на цветную капусту, план операции придется менять на ходу. Впрочем, к этому я тоже был готов.

Я еще раз посмотрел на свою схему: доступ, косая линия разреза, контуры желудка, стрелочки — и подумал, что рисую примерно так же, как в другой жизни, тридцать лет назад, когда на кафедре объяснял ординаторам технику гастротомии: аккуратно, с подписями, стрелками и номерами этапов. Привычка, от которой, видимо, уже не избавиться.

За окном стояла непроглядная темень, в которой ни фонарей, ни звезд — только далекий желтый квадрат чьего-то окна.

Убрав схему в стол, я начал собираться домой, одолеваемый тягостными думами. Понедельник почти прошел, в среду–четверг приедут Наиль, тетя Нина и дочь Михалыча Ева, а я не могу думать ни о чем другом, кроме как о завтрашней операции.

Но подумать пришлось, потому что, когда вернулся домой, я обалдел от открывшейся картины. Пустых банок, выставленных мною утром, на крыльце уже не было, однако все так же стояла полная трехлитровая банка молока. Рядом была еще и литровая банка со сливками, а под ними торчала записка:

«Спасибо большое, Сергей Николаевич. Но это от души, и ничем одариваться не надо. То молоко у вас уже не свежее. Поэтому вот вам свеженькое, из вечерней дойки. А сливки на сепараторе тоже вчера прогнали. Приятного аппетита!»

У меня аж челюсть отвисла, но больше всего поразило, что мой подарок с конфетами и чаем так и остался стоять на крылечке. Не взяли.

«Вот заразы», — подумал я и постоял растерянно, не зная, как поступить: то ли оставить это молоко на пороге и не брать, то ли как.

Ситуацию разрулил Валера, который выскочил откуда-то из-за летней кухни, подбежал к банке с молоком и заорал требовательным свирепым голосом: мол, хватит тут стоять и мечтать над ним, давай молока, я уже есть хочу, и вообще, у меня лапки!

Поэтому пришлось забирать молоко, а также свой непринятый подарок обратно и идти в дом кормить Валеру.

— Видишь, братан, — сказал я ему, наливая молоко в его миску, — как нас обмишурили. Кто-то хорошо умеет в интриги, да так, что и не переплюнешь его.

Валера не ответил. Он наслаждался деревенским парным молоком, и чьи-то многоходовые комбинации его нисколько не интересовали.

Глава 17

Настасья Прохоровна лежала на столе, уже под наркозом, и Николай Борисович кивнул мне из-за аппарата — можно начинать. Операционная медсестра Лариса Степановна стояла справа, в перчатках и маске, протягивая мне скальпель рукояткой вперед. Взяв его, я ощутил, что инструмент непривычно теплый, словно его долго держали в ладони.

Я примерился к линии разреза и понял, что в операционной как-то уж слишком тихо. Причем то была не та рабочая тишина, когда слышно пиканье монитора, шипение ИВЛ, позвякивание инструментов на лотке, а другая — ватная, тягучая, будто воздух загустел.

Оглянувшись на Николая Борисовича, я заметил, что за аппаратом никого не было, только угол, залитый тенью, в котором что-то шевельнулось и замерло. Странно, но Лариса тоже исчезла, хотя скальпель я уже держал в руке. Хм…

Моргнув, я снова их увидел. Ну вот, не выспался, теперь глюки мерещатся. И как так работать?

Раздраженно