Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 7 - А. Фонд"

Параллельно я назначил продолжение инфузионной терапии с коррекцией калия — его нужно было подтянуть хотя бы до трех с половиной, — профилактический антибиотик «Цефтриаксон» и «Омепразол» для защиты и без того измученной слизистой. Стандартный набор, ничего экзотического.

Дальше оставалось только ждать. Восемь часов — столько нужно фосфорной кислоте, чтобы размягчить или, если повезет, разрушить безоар.

Я, разумеется, не сидел сложа руки: понедельник в больнице — день приемный, и к девяти утра в коридоре уже выстроилась привычная очередь из бабушек с давлением, мужиков с поясницами и детей с соплями.

Обычная рутина, и день шел своим чередом. Я сходил на обход, потом вернулся в больницу и пообедал вместе с Фроловой, Лидой и Николаем Борисовичем в столовой.

Потенциальная эпидемия эхинококкоза в Кужнуре, кстати, не состоялась.

Скрининг Ефима Кудряшова, у которого тоже болел бок, как у его соседа Григория, ничего не подтвердил. УЗИ показало чистую печень, эозинофилы были в норме, а серология отрицательная. Оказалось, что бок у Ефима болел из-за банальной межреберной невралгии: застудил на осеннем забое, потом таскал бараньи туши и защемил нерв. Назначил ему «Мелоксикам», сухое тепло и две недели без подъема тяжестей. Ефим выслушал с таким лицом, будто я приговорил его к расстрелу, — видимо, для деревенского мужика «не поднимать тяжелого» звучит примерно как «не дышать».

Между пациентами я дважды заглядывал к Настасье Прохоровне, но с ней все было без изменений: спит, капается, зонд на месте.

К пяти часам вечера, когда восемь часов истекли, я вернулся в палату для повторной оценки.

Система активировалась по моему запросу, и в правом верхнем углу поля зрения развернулась знакомая панель:

Повторная диагностика.

Объект: Настасья Прохоровна, 78 лет.

Образование: ~8,4 см (предыдущее измерение: ~9,2 см).

Обтурация сохраняется (~80%).

Эрозивные дефекты: без отрицательной динамики.

Рекомендуется: хирургическое извлечение.

Безоар уменьшился с девяти и двух десятых до восьми и четырех, кока-кола, стало быть, свое дело сделала — размягчила наружные слои, сняла почти сантиметр.

Однако основное ядро оказалось плотнее, чем я рассчитывал: видимо, центральная часть безоара спрессовалась настолько, что фосфорная кислота до нее не добралась. Обтурация по-прежнему восемьдесят процентов — для нормального прохождения пищи этого мало.

Без операции не обойтись.

Глава 16

Сначала я зашел к анестезиологу, Николаю Борисовичу. Тот, по обыкновению, выслушал молча, задал два вопроса про сердце и про электролиты: калий, хлориды, кислотно-щелочное состояние, после чего коротко сказал:

— Сергей Николаевич, в ее возрасте… Наркоз — крайне рискованно, сам понимаешь. Но и без операции…

Он не договорил, потому что мы оба знали, чем заканчивается обтурация привратника у пожилых пациентов без хирургического вмешательства.

— Тогда планируем на завтра часов в девять? — спросил я.

— Добро, — подтвердил он.

Следующей была Александра Ивановна, но, перед тем как идти к главврачу, я заглянул в палату к Настасье Прохоровне.

Старушка лежала на правом боку, подтянув острые колени к впалому животу — так организм инстинктивно пытался снять давление с растянутого привратника. Капельница с физраствором и калием работала, электролиты за сутки мы ей немного подтянули, но язык оставался обложенным серовато-бурым налетом, а кожа на тыльной стороне ладони, когда я осторожно оттянул складку, вернулась на место секунды за три — обезвоживание никуда не делось.

— Ну что, Настасья Прохоровна, — негромко сказал я, присаживаясь на край кровати, — как самочувствие?

Она приоткрыла выцветшие, когда-то, видимо, голубые глаза и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Крутит все, — проговорила она наконец, медленно и хрипло. — Вот тут крутит и тут. — Она обвела рукой эпигастрий не глядя. — Водички бы…

— Водичку пока нельзя, — сказал я. — Только вот так, через вену.

— Знаю. Девочка ваша объясняла.

— Настасья Прохоровна, я завтра утром буду вас оперировать. Достанем камень, который у вас в желудке стоит.

Она помолчала, пожевала сухими губами. Потом негромко, с какой-то странной для ее состояния рассудительностью произнесла:

— Камень, значит… Доктор, а из чего он?

— Из растительных волокон. Из всего того, что вы, судя по словам вашей внучки Айгуль, всю жизнь жевали и глотали.

— Так я не глотала, — возразила она обиженно. — Я заваривала. Ну, бывало, корешок пожуешь и проглотишь, так от этого только польза. Бабушка моя, Прасковья Ильинична, до девяноста двух лет дожила и всю жизнь жевала кору дуба от живота, кипрей от сердца, а полынь, между прочим, и от глистов, и от дурного глаза.

Я слушал не перебивая. Когда пожилой пациент начинает рассказывать о бабушке, он на самом деле объясняет тебе, почему не виноват.

— Чистотел-то, Настасья Прохоровна, — мягко уточнил я, — вы тоже жевали?

— А как без чистотела? Чистотел — первое дело. Кожа зудит — чистотел. Внуки болеют — чистотел. Наша кужнурская знахарка Пелагея, она до сих пор чистотелом лечит, и ничего, все живые.

Пелагея? Уж не та ли самая, о которой говорили дед Элай и Александра Ивановна?

— А бабушка ваша тоже из Кужнура? — спросил я.

— Из Кужнура, — подтвердила Настасья Прохоровна и вдруг оживилась, насколько это было возможно в ее состоянии. — Кужнур — деревня старая, там и роща священная рядом, и родники, и все. Бабушка Прасковья в эту рощу ходила каждую пятницу, нас водила. Мы, дети, стояли и молчали, а она кланялась деревьям и шептала молитвы. Потом, уже при Хрущеве, рощу хотели вырубить под пашню, так мужики не дали. Трактористу, который приехал, шины прокололи.

Она замолчала, переводя дыхание после длинной по ее меркам речи, и я понял две вещи. Во-первых, передо мной лежала не просто деревенская бабушка, а женщина из того мира, где священные рощи по-прежнему значат больше, чем любая больница. Во-вторых, говорить ей, что ее любовь к коре и травам и создала камень, сейчас бессмысленно. После операции — другое дело.

— Настасья Прохоровна, — сказал я, — завтра мы камень достанем, и вам станет легче. А пока отдыхайте. Если что-нибудь понадобится — нажмите кнопку, придет медсестра.

— Медсестра у вас хорошая, — неожиданно сказала она. — Лариса. Теплые руки. Я ей говорю: тебе бы в целительницы.

Усмехнувшись, я поднялся и вышел из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. На подоконнике у входа стоял пластиковый стаканчик с остатками чая, а рядом с ним — маленький тряпичный мешочек, от которого тянуло резким