Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 7 - А. Фонд"

содержимое ушло бы в брюшную полость — разлитой перитонит, и никакая реанимация ее бы уже не вытащила.

Успели.

В кошмаре мои пальцы нащупали гладкий речной камень, перевязанный красной нитью.

Наяву из того же желудка я извлек кусок практически торфа из коры и трав, пахнущий горькой землей. Впрочем, разница между сном и реальностью оказалась не такой уж существенной — и там, и тут речь шла о чем-то, чему не место внутри человека.

Две поверхностные эрозии я оставил без ушивания, а глубокую укрепил серозно-мышечными узловыми швами, после чего убедился, что кровотечения нет, и проверил проходимость привратника: палец свободно прошел в двенадцатиперстную кишку, рубцового стеноза не было. Желудок, освобожденный от своего многолетнего постояльца, выглядел, конечно, неважно: бледный, отечный, со следами давления, — но жизнеспособно.

Ничего, старушка двужильная, выдюжит.

Потом ушивание двухрядным швом. Сначала пошел непрерывный викриловый (синтетический рассасывающийся) на внутренний слой, затем серо-серозные узловые поверх. Провел контроль герметичности: ввел через зонд воздух, погрузив линию шва под слой физиологического раствора — пузырей нет. Дренаж вывел в подпеченочное пространство.

Ну и послойное закрытие брюшной стенки — брюшина, апоневроз, подкожная клетчатка, кожа.

— Время? — спросил я, накладывая последний шов.

Лариса посмотрела на часы.

— Час и двенадцать минут.

— Кровопотеря?

— Минимальная. Миллилитров пятьдесят, не больше.

Николай Борисович, не меняя выражения лица, произнес из-за своей ширмы:

— Экстубирую. Дышит сама. Давление сто десять на семьдесят. Приходит в себя.

Я снял перчатки и только тут заметил, что руки затекли — пальцы онемели от часового напряжения и с трудом разгибались. Впрочем, это была та самая приятная усталость, которая приходит после хорошо проделанной работы.

Лариса унесла лоток с безоаром, а я вышел в коридор.

Айгуль поднялась, когда я появился в дверях. Арсений стоял у окна, и по его лицу было видно, что последний час с лишним он простоял именно там, не двигаясь с места.

— Все хорошо, — сказал я. — Камень извлечен. Стенки целы, ушиты. Она уже просыпается.

Арсений шумно выдохнул и отвернулся к окну. И тут его отпустило, плечи у него, видимо, ходили ходуном, однако ни звука он не издал — плакал молча.

Айгуль стояла прямо, сцепив руки перед собой, и смотрела на меня темными, неподвижными глазами.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — проговорила она ровным голосом, и только легкая дрожь в подбородке выдавала, чего ей стоило это спокойствие.

— Это моя работа, — кивнул я.

— Вы не понимаете, — прошелестела Айгуль. — Вы не только ее спасли. Вы себя спасли.

Глава 18

— Что вы имеете в виду? — удивился я.

— Я пока не могу сказать больше, — слабым голосом ответила Айгуль и отвернулась, давая понять, что разговор закончен.

Пожав плечами, я не стал настаивать. Мало ли, столько дней в стрессе девушка…

Вскоре Настасью Прохоровну перевели из операционной в палату интенсивной терапии, подключили к капельницам и начали антибиотикотерапию. Спала она глубоко, аж похрапывала, и лицо ее не отражало ни боли, ни тревоги, ни даже упрямства, словно организм, измученный трехнедельным голоданием и полуторачасовой операцией, наконец-то получил разрешение отключиться.

Сын ее, Арсений, засел в коридоре на банкетке и, судя по всему, никуда не собирался уходить. Время от времени он вставал, подходил к двери, заглядывал через стекло и возвращался на место. Медсестры к нему, кажется, уже привыкли — обходили, как предмет мебели, который стоял тут всегда. Внучка Айгуль, разумеется, устроилась рядом с бабушкой. Она меняла пеленки, следила за инфузией, а когда врачи разрешили давать воду, поила Настасью Прохоровну через поильник — медленно, осторожно и терпеливо.

Ну а я перекусил куриной котлеткой на пару и гречкой с грибами и луком, которыми меня угостила Полина Фролова, и занялся амбулаторным приемом пациентов.

До обеда успел посмотреть бабу Нюру с ее вечным давлением и пятилетнего Тимурку, которого мать притащила из-за того, что мальчик засунул в нос фасолину. Злополучный боб я извлек пинцетом за полторы секунды, мать разревелась от благодарности, а пацан, едва освободившись, потянулся к моим инструментам с таким жадным любопытством, что мне живо представилось, как лет через двадцать этот парень окажется по мою сторону стола.

После этого мы с Ларисой Степановной планировали вместе сходить в больничную столовую, но я даже не успел подняться из-за стола, как, придерживая дверь бедром, она заглянула ко мне в кабинет:

— Сергей Николаич, там еще один. Говорит, по записи, но в журнале его нет. Просит принять, очень, говорит, важно. Но что с ним такое — рассказывать отказывается.

— Пусть заходит, — пожал я плечами, решив, что от меня не убудет, если пообедаю на четверть часа позже, а пациента держать в коридоре, набивая брюхо, неловко. Мало ли что у него.

Мужчина вошел осторожно, боком, словно старался занять как можно меньше пространства, хотя при его комплекции это было непросто. Лет пятьдесят на вид, а может, и чуть больше, — в деревне поди угадай, тут мужики после сорока все обычно выглядят… скажем так, отнюдь не на свой возраст.

Темную куртку на молнии, застегнутую до подбородка, несмотря на натопленный кабинет, он так и не снял. Покрасневшие мочки ушей горели ярче, чем после мороза.

— Здравствуйте, доктор, — сказал он, глядя куда-то мне в плечо. — Эркин моя фамилия. Зовут Йолагай Варашевич. Из Кужмары я.

Ого! Он же вообще из другого района приехал! Звениговского. Километров семьдесят до Морков, если я правильно помнил карту.

— Здравствуйте, Йолагай Варашевич. Что беспокоит?

Он замолчал. При этом тискал в руках шапку с такой силой, что аж побелели костяшки, но я не торопил: с такого рода пациентами это исключено, если надавить, они разворачиваются и уходят, а потом еще полгода собираются с духом для следующего визита.

— Ну… — Йолагай Варашевич нервно сглотнул. — В общем… это… проблема у меня.

— Какая проблема?

— Ну… там, — буркнул он, не поднимая глаз, и густо покраснел.

— Мужская? — догадался я.

— Ну да. Мужская. Жена говорит, к врачу надо. А я думаю — может, само пройдет, возраст все-таки, сорок шесть уже.

— Давно началось?

— Ну… — он снова замялся, — месяцев семь, наверное. Постепенно как-то. Сначала вроде через раз, а теперь совсем никак. Жена обижается, думает, у меня кто-то есть. А у меня никого нет, доктор, вот честное слово. Я на лесопилке работаю, там одни мужики да бревна.

Прикинув,