Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

— Для вас — быстро. Для них, как выяснилось, нет. Они, оказывается, уже долгое время читают всё, что вы успели насочинять в своём блокноте.

Он сделал паузу, давая мне возможность удивиться. Я не стал.

— Значит, заинтересовало.

— Заинтересовало? — академик невесело усмехнулся. — Молодой человек, вы, кажется, до конца не понимаете, где живёте. Здесь человека можно забрать за неправильную шутку в очереди за хлебом. А вы подкинули органам бумагу с расчётами, от которых у половины наших теоретиков волосы дыбом встают. Конечно, это их заинтересовало.

Я промолчал.

Лашкарёв подошёл к столу, взял одну из телеграмм и бросил её передо мной. Читать я не стал — хватило и того, что услышал вчера в коридоре. Но жест был показательный.

— Они затребовали всё, — продолжил он. — Школу. Биографию. Характеристики. Происхождение. Поведение. Даже библиотечные формуляры. И при всём этом больше всего их волнует не то, откуда вы взялись, а не слишком ли вы хороши для своей легенды.

— Слишком хорош — тоже преступление?

— В вашем случае — почти да. Для них деревенский мальчик, который не пьёт, не дерётся, не таскается по компаниям, не лезет в самодеятельность и при этом думает категориями, которых не должно существовать в голове у подростка, — не подарок судьбы. Это либо чья-то игра, либо утечка, либо вражеская работа. Они не любят чудес. Они любят объяснения.

— А если объяснения нет?

— Тогда человека запирают поближе и начинают изучать внимательнее.

Он сел напротив, тяжело провёл рукой по лицу и вдруг заговорил уже тише:

— Послушайте меня внимательно, Иван. Я не хочу вас пугать. Но и успокаивать не стану. Сегодня вас будут проверять не на ум. Ум они уже признали. Вас будут проверять на полезность. Сможете ли вы дать им что-то такое, после чего они решат, что вас выгоднее использовать, чем ломать.

Я сомневался, что это так. Товарищ Лашкарёв любил слегка приукрашивать. Меня скорее ждало два варианта — сотрудничество или принудительное сотрудничество.

Но из вежливости я спросил.

— Что именно им нужно?

— Им нужно что-то, что можно потрогать, включить и показать генералу. Понимаете, о чём я? Не ваши теории, молодой человек!

Я откинулся на спинку стула.

— Это уже лучше.

Лашкарёв посмотрел с раздражением.

— Для кого лучше? Для меня? Для вас? Иван, вы ведь понимаете, что мы не в романе Жюля Верна? Невозможно за полдня создать промышленную революцию.

— Революцию — нет, — ответил я спокойно. — Но выиграть один раунд — вполне.

Он прищурился.

— Что вы хотите сделать?

Я наклонился вперёд, взял чистый лист и быстро набросал несколько блоков схемы.

— У вас на складе лежат германий, точечные диоды и россыпь бракованных высокочастотных узлов, которые никто не хочет трогать, потому что они капризны. У радиолокационщиков вечная проблема одна и та же: помехи, нестабильность режима и потеря слабых импульсов. Все пытаются лечить это грубой мощностью. Поэтому мы соберём узел выделения полезного импульса с диодным ограничением и пороговой схемой отбора. Не на бумаге, разумеется. Чтобы на входе был мусор, а на выходе — читаемая отметка цели.

Лашкарёв смотрел на лист и молчал.

— Это возможно, — сказал он наконец. — Но не за один же день!

— Для обычной бригады — да. Для меня — нет.

Он нахмурился.

— Иван… Вот это ваше ледяное спокойствие и самоуверенность когда-нибудь доведут меня до инфаркта.

— Тогда вам нельзя работать с молодыми талантами, Вадим Евгеньевич.

— Не острите, — буркнул он автоматически, но в глазах мелькнуло что-то живое. — Хорошо. Допустим. Я знаю, что вы не столь глупы, чтобы так рисковать. Что вам нужно?

Я начал перечислять. Волноводы были не нужны. Лампы — минимум. Германий — отобранный. Техник из высокочастотной группы. Стенд с генератором помех. Осциллограф. Доступ в запасник. И чтобы никто не мешал.

— И ещё, — добавил я. — Подготовьте не кабинетную, а производственную аргументацию. Что-то вроде: «узел может сократить сроки, уменьшить массу, повысить устойчивость и облегчить серийную сборку». Для Москвы это важнее.

— Это я и без вас знаю.

— Тогда мы сэкономим время.

Академик шумно выдохнул, поднялся и позвонил.

Через десять минут лаборатория зашевелилась по-настоящему.

Вот за что я уважал Лашкарёва — когда нужно, он переставал быть учёным и превращался в командира. Без истерик. Без пафоса. Просто начинал двигать людей, как фигуры на доске.

Соколов побежал в высокочастотную секцию. Кравчука отправили в кладовую за отобранным германием. Старого техника Мельника, ворчащего так, будто его отрывали от важных государственных дел, притащили из соседнего корпуса. Волков ушёл курить. А Катерина осталась на месте.

Сперва я решил, что она просто продолжит стучать по клавишам и наблюдать краем глаза. Но через полчаса она подошла к моему столу и молча положила рядом лист.

Это была заготовка служебной записки.

Сверху — шапка, ниже — сухая, машинописная формулировка: «О демонстрации экспериментального узла селекции импульсного сигнала при помеховой нагрузке».

Я пробежал текст глазами и невольно хмыкнул.

Грамотно.

Ни одного лишнего слова. Ни намёка на «гениальность», «революционность» и прочую ерунду, которой в таких бумагах место только в мусорной корзине. Всё строго по делу: цель, средства, ожидаемый эффект, границы демонстрации.

— Это ваша работа? — спросил я, поднимая глаза.

— Я только оформила то, что академик велел оформить, — ответила она.

— Слишком аккуратно для простой диктовки.

Она чуть приподняла бровь.

— Смелое заявление.

— Лашкарёв написал бы «существенный вклад в развитие направления». Вы написали «потенциальное сокращение аппаратной сложности». Это не язык академии. Скорее язык людей, которые хотят продать идею наверх так, чтобы её не сочли мечтами.

Катерина посмотрела на меня несколько секунд, потом спокойно сказала:

— Иногда вы говорите лишнее, Иван Петрович.

— А вы иногда притворяетесь менее умной, чем есть.

— Это полезная привычка.

— Верю.

Она уже собиралась уйти, но я задержал лист пальцами.

— Спасибо.

— Пока не за что, — сухо ответила она и вернулась к машинке.

Вот и весь разговор. А пользы в нём было больше, чем в половине академических совещаний. По крайней мере теперь я окончательно понял: Катерина не просто печатает под диктовку. Она понимает механику власти. А это редкий талант.

Дальше началась работа.

Та самая нервная лабораторная рутина, от которой через час на столе скапливаются обрезки провода, крошки припоя, бумажные салфетки с карандашными расчётами и три пустых