Читать книгу - "Я - Красный сын - Николай Миронов"

базе», а сеть из локальных участков разной плотности. Под ключицами — слабее. По контуру рёбер — сильнее, но с рассеянием. Над лёгочными полями — мягкий градиент. По линии сердца — особая работа: не скрыть, а задать правильный, человеческий силуэт. Благо, я видел много снимков.

Это было похоже одновременно на шахматы, хирургию и работу стеклодува. Потому-то я и избрал этот путь как «план Б».

Луч прошёл через меня.

Я ощутил давление. Как будто по внутренним слоям плоти и поля провели тонкой холодной линейкой. Виски моментально налились тяжестью. Пришлось удерживать сразу несколько вещей: положение тела, маску обычного человека на лице, дыхательную паузу, рентгеновское зрение и сам психокинетический каркас.

Аппарат щёлкнул. Экспозиция закончилась.

— Не отходи, — тут же бросила врач. — Сейчас ещё посмотрим.

Я замер.

«Она что-то подозревает?»

Неприятно. Одной кассетой дело не ограничится.

Елена Васильевна вышла из-за ширмы, прищурилась, посмотрела на экран, потом на меня, потом снова на экран. В её глазах уже не было прежней суеты. Она работала.

— Плечи не поднимай, — коротко сказала она. — Расслабься. Да не так, Петров, ты ж как жердь проглотил. Вот. Теперь нормально.

Я выполнял команды, и одновременно чуть перестроил поле, потому что даже банальный наклон плеча менял рисунок теней.

Врач снова щёлкнула чем-то на панели. Аппарат тихо загудел на другом режиме. На этот раз это было не полноценное экспонирование на плёнку, а быстрый контроль через экран. Хуже, в каком-то смысле, потому что держать «человеческую» картину нужно было не мгновение, а непрерывно, пока она смотрит.

Я ощутил, как по позвоночнику пошло неприятное напряжение.

Сила — вещь благодарная. Там всё честно: дал больше — получил больше. А вот тонкий контроль утомлял иначе. Здесь нельзя было «поднажать». Здесь нужно было не переборщить. На волос, на полтона, на долю миллиметра.

Благо, я вспомнил голос отца, и подавил желание разбить здесь всё вдребезги от раздражения.

— Хм, — произнесла Елена Васильевна. — Грудная клетка у тебя, Петров, что-то с чем-то… Ты точно книжки в деревне читал, а не соху толкал?

— Бывало и такое, товарищ майор.

— Не сомневаюсь…

Она поджала губы и шагнула ближе к экрану. Я уловил её сердечный ритм — чуть повышенный. Но не из-за тревоги.

Она ведь помнит, что мне всего шестнадцать?

Хотя, объективно, мне ведь уже за пятьдесят…

— Ещё раз. Глубокий вдох. Выдох. Теперь задержи.

Я сделал всё, как надо.

На выдохе держать картину было даже удобнее. Диафрагма вставала на понятное место, лёгочные поля упрощались. Я распределил поле заново, чуть ослабил «плотность» по правому краю и сильнее погасил собственный позвоночник. Он на снимке мог выйти слишком чётким.

Щелчок.

Гул стих.

Елена Васильевна ещё несколько секунд смотрела, потом недовольно поджала губы.

— Боковую.

Разумеется.

Я внутренне выругался и отошёл от экрана.

Боковая проекция была куда неприятнее прямой. В ней уже не спрячешься за общей симметрией. Там играет всё: грудина, сердце, тень позвоночника, глубина грудной клетки. Одно неверное распределение — и вместо человека получится анатомический курьёз.

— Левым боком к кассете. Руки выше. Да не так. Вот сюда. Подбородок подними. Плотнее, — в середине процесса мне показалось, что она слишком уж вошла во вкус. Даже начала трогать мою голову.

Даже лейтенанту досталось:

— Волков, дверь прикройте, у меня сквозняк по плёнке гуляет.

Лейтенант молча прикрыл дверь и остался у косяка. Я чувствовал на себе его взгляд. Ненавязчивый, но цепкий. Ему не нравилась эта история. Не нравился я. Не нравилось, что вокруг меня то и дело появляется лишняя работа. Впрочем, это было взаимно.

Я прижался боком к аппарату.

Сейчас придётся не столько гасить реальную анатомию, сколько создавать правдоподобную глубину. Настроить прохождение луча так, чтобы сердце не «провалилось», грудина не вышла слишком слабой, а задние рёбра не стали похожи на арматуру.

— Не дышать.

Щелчок.

«И на что я трачу время…»

Я натянул каркас плотнее, чем в первый раз. Почти сразу понял, что переусердствовал. Сердечная тень вышла бы слишком ровной. Для живого человека так не бывает — там всегда есть мелкая естественная нечёткость, лёгкая асимметрия. Пришлось ослабить один участок на долю мгновения, позволив лучу пройти чуть свободнее. Это было всё равно что удерживать на кончике пальца каплю ртути, пока кто-то трясёт стол.

Наконец аппарат стих.

Я медленно выдохнул.

На лбу выступила самая настоящая испарина — не от жара и не от страха, а от ментального напряжения.

«Кто бы мог подумать?»

Вот уж не ожидал, что самой тяжёлой физической задачей в Киеве для меня окажется «честно солгать» рентгеновскому аппарату.

— Готово, — сказала Елена Васильевна. — Теперь ждите.

Она забрала кассеты и скрылась за дверью маленькой проявочной.

Кабинет погрузился в тишину.

Точнее, почти. За перегородкой журчала вода, щёлкали зажимы, шуршала плёнка. В реактивах парило уксусом, проявителем, мокрой эмульсией. В коридоре кто-то прошёл быстрым строевым шагом. Из распределительного шкафа ровно гудел стабилизатор.

Волков достал папиросу, покрутил её в пальцах, но закуривать в кабинете не стал. Он не курил уже довольно давно, не зря такой раздраженный.

— Везучий ты, Петров, — наконец сказал он.

— Это хорошо или плохо?

— Пока не решил.

Я пожал плечами.

Он больше ничего не добавил, но внутренне уже явно сделал выводы, которые дойдёт до Шевцова.

Вскоре дверь проявочной открылась.

Елена Васильевна вышла с двумя влажными снимками, аккуратно подцепив их за уголки. Подошла к негатоскопу, щёлкнула выключателем, подняла плёнку к белому свету и замерла.

Я тоже смотрел снимок.

Врач между тем читала изображение быстро, профессионально, без лишней театральности. Сначала прямую проекцию. Потом боковую. Затем снова прямую, уже внимательнее.

Её пульс слегка ускорился.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Волков.

— Сейчас, — отрезала она.

Я невозмутимо ждал.

Если она сейчас нахмурится и скажет что-нибудь вроде: «любопытная картина», — дальше всё покатится совсем по другому сценарию.

Но Елена Васильевна только поправила очки и ожидаемо сказала.

— Богатырь.

Разумеется. Я уже оценил снимок.

— В смысле? — не понял Волков.

— В прямом, — она чуть постучала карандашом по плёнке. — Лёгочные поля чистые. Очагов нет. Корни без грубой патологии. Сердце в пределах. Диафрагма нормальная. По кости… м-м… выраженная плотность кортикального слоя, но у таких «экземпляров» это бывает. Конституция, питание, возраст, физический труд. Видели бы вы деревенских кузнецов, товарищ лейтенант.

Я улыбнулся.

Не идеально,