Читать книгу - "Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров"

зевнул. — Комендантский час–то до шести. А эти… — он махнул рукой в сторону патрульных, — специально ночью сюда приходят. Ждут, пока кому–нибудь надоест развлекаться и он выскочит наружу. Тогда они его, хоп! — в комендатуру. Ходят слухи, что им сверху спускают план по отлову. Говорю же — уроды!

Я кивнул, внутренне усмехнувшись — вот тебе и солдатское братство.

— Ладно, Генрих, — я хлопнул фельдфебеля по плечу, — мне пора. Увидимся вечером.

— До встречи, — он кивнул, и вдруг его лицо расплылось в довольной улыбке. — Славно посидели ведь, правда? Не зря я тебя сюда притащил?

— Да, неплохое местечко! И девки тут веселые! — я подмигнул, развернулся и зашагал вверх по улице, не оглядываясь.

За спиной слышались пьяные голоса, хохот, кто–то затянул песню, но тут же оборвал — видимо, патрульные сделали замечание. До дома добрался минут за десять — он стоял на той же Юбилейной улице. Валуев, невзирая на ранний час, не спал, сидел на кухне, пил чай, читал какую–то немецкую газету. Увидев меня, поднял бровь.

— О, пионер вернулся, — сказал он спокойно, но я заметил, как его глаза скользнули по моему лицу, по мундиру, по сапогам — всё ли на месте, всё ли в порядке. — Где шлялся всю ночь?

— С блядями зависал, — я набросил шинель на вешалку, стянул сапоги, прошлёпал в комнату. — Всё, Петя, отбой. Дай поспать хотя бы пару часов.

— Пару часов? — он усмехнулся. — Спать, говорят, полезно до обеда. А потом — после.

— Некогда, — я рухнул на кровать, даже не раздеваясь. — В десять у меня встреча с Вондерером.

Валуев хотел спросить ещё что–то, но я уже закрыл глаза и через минуту провалился в тяжёлый, без сновидений сон.

Товарищ разбудил меня, аккуратно тронув за плечо, когда стрелки на стенных часах показывали девять. Я сел, с силой растер лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки свинцовой тяжести в голове. Два с небольшим часа сна — это, конечно, не полноценный отдых, но организм, приученный к постоянным стрессовым ситуациям, начал переключаться в активный режим.

— Чай будешь? — спросил Валуев.

— Давай, — вздохнул я.

Он принёс кружку, сел напротив, положил руки на стол. Я отхлебнул — чай был крепким и очень сладким — то, что нужно после бессонной ночи.

— Рассказывай, — сказал Петя. — Где был, что делал.

Я неторопливо допил, поставил кружку, посмотрел на него и покачал головой.

— Я завалил Мертенса.

Валуев не изменился в лице. Только бровь чуть приподнялась — и всё.

— Когда?

— Ночью. По дороге в кабаре. Он меня перехватил, начал угрожать, полез драться. Я его… успокоил. А потом пошел в бордель, чтобы обеспечить себе алиби.

— Где тело?

— В сугробе, во дворе дома неподалеку от «Варьете»'. Я его закидал снегом, до весны не найдут. Других вариантов избавиться от него не было, поверь.

Валуев кивнул, помолчал, обдумывая информацию.

— Документы взял?

— А как же.

Я вытащил бумаги, добытые из карманов Мертенса, бросил на стол. Валуев развернул их, пролистал. Солдатская книжка, удостоверение Абвера в твердой обложке, пропуск–«вездеход» из толстого картона, какие–то списки. Он взял пропуск, повертел в пальцах, прочитал содержимое.

— Вещь, — сказал Валуев. — Таким бы обзавестись. С ним можно ходить по городу в любое время, днём и ночью, и никто не остановит.

— Я сегодня Вондереру скажу, чтобы нам такие же сделал, — ответил я.

— Думаешь, сделает?

— А куда он денется.

Валуев усмехнулся, отложил пропуск.

— Ладно. Надеюсь, что на тебя убийство Мертенса не повесят. А теперь про другое расскажи. Ну, и как тебе бордель?

Я поморщился.

— Да так себе, Петя. Не очень.

— То есть? — он удивился. — Ты же всю ночь там проторчал. Неужели не оторвался по полной?

— Оторвался, — я скривился. — Но в целом — это просто тихий ужас. Девки страшные. Жирные. С небритыми подмышками и промежностями, потные. Фу, мерзость.

Валуев посмотрел на меня с каким–то странным выражением — то ли удивлённым, то ли подозрительным.

— А где это ты, пионер, таких девок видел, чтобы подмышки брили? — спросил он медленно.

Я понял, что ляпнул лишнего. В моём времени женщины брили всё, что только можно и нельзя. А здесь, в сорок втором, даже проститутки не заморачивались такой гигиеной.

— Слышал, что в Париже бабы за собой ухаживают — ноги бреют, подмышки, лобок, — сказал я, пожимая плечами.

Валуев хмыкнул, но спорить не стал.

— Ну–ну, — сказал он. — В Париже, значит. Ладно, тебе собираться пора.

Я поднялся и пошел в ванную. Титан стоял нерастопленным и я умылся ледяной водой. Потом привёл в порядок мундир, проверил оружие.

— Будь осторожен, пионер! — сказал на прощание Петя.

Зал кафе «Линденалле» в этот час был заполнен наполовину. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. Майор Вондерер сидел за дальним столиком в углу, лицом к залу. Перед ним стояла чашка кофе и пепельница, уже заполненная окурками. Он выглядел усталым — под глазами залегли тени, мундир сидел мешковато, словно он похудел за последние дни.

Я подошёл и сел напротив, не спрашивая разрешения. Вондерер поднял глаза, и в них привычно мелькнули искорки ненависти.

— Принес то, что я велел, Вольфганг? — сказал я без всяких приветствий. — Я давал тебе два дня.

Вондерер оглянулся по сторонам — никого рядом, официанты далеко, за соседним столиком пусто. Он сунул руку под стол и передал мне несколько сложенных вчетверо листков, исписанных мелким, убористым почерком. Я взял, не глядя, сунул во внутренний карман.

— Там список контрразведывательных мероприятий, проводимых моим отделом, — пояснил Вондерер, закуривая новую сигарету.

— Скажи мне в двух словах: чем вы в принципе занимаетесь в Минске? — спросил я.

Вондерер несколько раз затянулся, прежде чем ответить.

— Мой отдел работает над обнаружением подпольной сети в городе. Ситуация сложная. Регулярный выход в эфир, практически каждую ночь, сразу двух радиостанций, каждая со своим радистом — это видно по «почерку», и со своим шифром, показывает, что в городе обосновались профессиональные советские агенты. Не любители.

Я кивнул, делая вид, что внимательно слушаю, а сам лихорадочно прокручивал в голове его слова. Две радиостанции. Два профессиональных радиста. Этого не может быть. Ткаченко, когда инструктировал меня перед выброской, говорил о