Читать книгу - "Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов"

Мошенник живёт за счёт чужих ролей. Хоакин Вела тридцать лет примерял на себя чужие фамилии, чужие выговоры и чужие манеры, и потому видел игру в других раньше, чем они успевали открыть рот: лишний поворот подбородка, пауза перед именем, взгляд, проверяющий, оценили ли. Аристократы играли в честь и достоинство, свято блюдя породу, военные — в суровость и доблесть, торговцы — в честность и дружелюбие. Играли все, вопрос был только в качестве грима и заготовленных реплик.

Командующий Стрелецким корпусом не играл вовсе.

Ни одного барского жеста, хотя барон. Ни единой попытки произвести впечатление, хотя вокруг сидели седые офицеры, каждый из которых годился командиру в отцы. Он говорил отрывисто, слушал внимательно, не перебивая, и, соглашаясь, кивал раньше, чем собеседник договаривал, потому что успевал понять посыл раньше. Когда он открывал рот, разговоры за столом обрывались сами, и вовсе не от страха. Хоакин наблюдал за этим полчаса и так и не понял, на чём всё это держится, хотя единственный в этой комнате знал, кто перед ним сидит.

Про истинную природу Великого князя он знал с лета. Что у того есть брат из того же тысячелетия, он знал с той же минуты и до сих пор никому не сказал.

Коллега по маскам, если разобраться. Только у этого грим совпал с лицом, и поддеть его было не за что.

Хоакин поймал себя на странной мысли. Всю жизнь, садясь за чужой стол, он первым делом прикидывал, что с этого стола можно унести и как потом уйти, чтобы не догнали. Привычка сидела в нём глубоко и разрешения на активацию не спрашивала. Здесь она молчала. Рядом с этим человеком его ремесло глохло так же надёжно, как и Талант, и по той же, вероятно, причине: воровать было нечего. Всё, чем барон владел, лежало на виду.

Без притирки ожидаемо не обошлось.

Грузный ярославский полковник Дьяков, дождался паузы, откинулся на стуле и бросил в сторону, ни к кому не обращаясь:

— Дожили. В Стрелецком штабе чужеземные рыцарь и фокусник. Только скомороха не хватает.

Стол притих. Хоакин видел, как двое офицеров опустили глаза, а третий, наоборот, поднял, и в глазах у него сквозило любопытство человека, который наблюдает собачью свару из окна.

Представитель Ордена в белом плаще медленно повернул голову. Комтур Бронислав Стойкий говорил тихо, с белорусским цеканьем и характерным «г», при этом голос у него оставался совершенно ровным.

— Ваших покойников на нашей стеле — четырнадцать, — комтур посмотрел ему прямо в глаза. — Рядом с нами ваши собратья умирали не морщась. Необходимость работать сообща вы тем более переживёте.

Дьяков пошёл красными пятнами. Возразить тут было нечего, а промолчать значило проиграть при всех, и он поискал глазами, на ком отыграться.

Нашёл, разумеется, иберийца.

— А чтец нам зачем? — спросил он громче, чем требовалось. — Ложки в казарме искать?

Хоакин отложил карандаш и посмотрел на него внимательно, без всякого дара, тем самым взглядом, каким тридцать лет оценивал за карточным столом, кто блефует, а кто — нет.

— Позвольте, сеньор полковник, я вам отвечу вашей же биографией, — Хоакин улыбнулся щербато и приветливо. — Стреляете вы с левого плеча, хотя правша: левый погон у вас вытерт прикладом, а правый цел. Значит, в молодости ранение в правое плечо, и ранение серьёзное, раз пришлось переучиваться. Сидите вы, перенося вес на левую сторону, следовательно, в том же бою задело и бедро. Сапоги у вас чиненые дважды, причём хорошим мастером, а мундир новый. Деньги есть, значит, бережёте вы не от бедности, а ради ног: эти разношены, новые калечат. В столице берегут мундир, в поле сапоги. Складка на скуле от ремешка: вы много лет носили каску не по размеру и не жаловались. И, наконец, вы за это утро трижды посмотрели на дверь, когда входил вестовой: ждёте письма и не хотите, чтобы это заметили.

Тишина за столом сделалась совсем другого сорта.

— Дар мне нужен для вещей, полковник, — закончил Хоакин, разводя руками. — Люди читаются проще. Врут только чаще.

Дьяков хлопнул ладонью по столу и захохотал первым — громко, с облегчением человека, которому при всех утёрли нос и при всех же не унизили.

— Ядрёна печь, — выговорил он сквозь смех. — Сын у меня в Муроме, третью неделю не пишет. Угадал, чертяка иберийский.

Смеялся весь стол, и даже комтур позволил себе тень улыбки. Командующий не смеялся, только вертел свою самокрутку и смотрел на Хоакина через стол, и во взгляде у него было то же, что бывает у мастера, оценившего чужую работу.

Лёд треснул, и дальше пошла работа.

Аналитики выложили на стол то, ради чего, как выяснилось, их вообще завели.

— Крохи, — предупредил старший из них. — По отдельности ни одна не тянет даже на рапорт.

Крохи были следующего характера. Артель рыбаков с верхнего плёса всю осень жаловалась на порванные снасти и просила воеводу разобраться с чужаками, а как встал лёд, замолчала. У трёх деревень по левому берегу за ноябрь пропало восемнадцать голов скота, и все три случая записаны в разные книги, потому что деревни числятся за разными княжествами. В лодке, вытащенной осенью на берег ниже переката и брошенной там хозяином, нашли обрывок сети с зазубринами на волокнах. Обрывок принесли в полк из любопытства и с тех пор держали в шкафу.

— Раньше это лежало бы в трёх местах, — командующий тронул кальку карандашом. — У Коршунова в долгом ящике, у полка под графой «медведи», у воеводы под «разберёмся к весне». Сеньор Вела, работайте.

Хоакин забрал обрывок сети и ушёл в дальнее крыло.

Там пахло старой бумагой и печным дымом, стоял внесённый наспех стол, а на нём горела лампа с закопчённым стеклом. Хоакин сел, стянул перчатки, положил ладони на сеть и закрыл глаза.

Дар вернулся к нему ещё в коридоре, и вернулся радостно, как собака, отпущенная с привязи.

Сеть помнила мало и показывала тускло: руки вязавшей её женщины, рыбий запах на пальцах, длинную скуку зимнего вечера. Дальше шла вода, холод, тяжесть — и в этом месте лежало то, ради чего сеть и притащили. Зазубрины на волокнах оставила не коряга. Их оставило нечто, что двигалось поперёк течения, на глубине и весьма быстро; вещь запомнила рывок и удар, а вместе с ними — короткий, тупой всплеск чужого голода, от которого у Хоакина заныли зубы.

Он держался за это ощущение и