Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

— А себе ты, капитан, — усмехнулся в ответ я, — не меньше чем полковничью порцию намерил.

Вопросительных интонаций в моей фразе не было, и Тино Колладо не стал ничего отвечать. Нужды не было.

— Смотри, капитан, — грозно глянул я на него, — платить вам будут хорошо, но спрос — велик. Не просто обучите нам пехоту нового строя, но пойдёте с ними в бой офицерами.

— За то особая плата причитается, — не моргнув глазом, заявил Колладо.

Опытного наёмника ничуть не смущала возможная гибель в бою — это часть его работы, с которой он давно уже смирился.

— Будет и особая плата, — кивнул я.

Как ни странно, но гишпанские солдаты и десятники пришлись ко двору. Пускай и были они католиками, но солдаты приняли их. Хотя бы и потому, что ругались они совсем не обидно для русского уха, на немецком и испанском, вроде и понятно, что обругали тебя ругательски, но коли ни слова не понял, так всё как с гуся вода. Зуботычины работали лучше, но кулаки крепкие и у своих десятников с сотенными головами, на что обижаться, только зубы береги коли бестолковый и понять не можешь, чего от тебя надобно.

Сам капитан или по-испански альферез, Тино Колладо вообще мог за своего сойти, благодаря густой курчавой бороде, если б не одевался в европейское платье, основательно утеплённое, конечно. Особенно удивили меня шапки, вроде знакомых мне балаклав, с вырезом под всё лицо. Их носили под шляпами и благодаря им испанцы даже на самом лютом морозе не оставались без ушей. В сапоги или вязанные чулки, которые они носили вместо длинный портов, испанцы набивали целые пуки соломы, тоже для тепла. Многие из испанцев вместо туфлей носили войлочные чулки до колена, напоминающие валенки.

Из десятников-кабо больше всех полюбился нашим солдатам высокий и какой-то нескладный Грегорио, которого сразу переименовали в Григория, а после и в Гришу. А всё потому, что трезвым его никто не видел, хотя и совсем уж пьян он не напивался, но людей учил с какими-то шутками-прибаутками на испанском и немецком, часто смеялся, заражая своим смехом и остальных. Правда, расхлябанности не допускал и кулак его многие из сперва недооценивших вечно нетрезвого десятника пробовали на своём лице регулярно, покуда не привыкли уважать его. И всё равно именно за привычку быть под хмельком он был наших солдатам как-то роднее остальных. Ему даже прозвище дали Хмельницкий, которое ему очень подходило.

Обучение шло в Великий пост с утра до вечера, и потому топтавшим утрамбованный снег солдатам особым дозволением протопопа Саввы, было разрешено скоромиться, даже в самые строгие постные дни. Силы людям нужны, а на пустых щах да пшённой каше с постным маслом их по-настоящему не восстановишь. Мясо нужно, хотя бы и солёное, пускай бы и совсем немного.

Литовцы под командованием Рекуца натаскивали конных копейщиков. Было это дело сложное, ведь даже ездить колено к колену дворяне и дети боярские не умели. Совсем другая тактика была у них на поле боя. А переучивать опытных вояк дело сложное. Это ж не новики, что впитывают воинскую науку как губка, а люди бывалые, знающие как надо драться в конном строю. Их приходилось именно переучивать, и дело шло туговато. Рекуц и остальные литовцы, что прежде в гусарах служили, не жаловались, однако ни о каком смотре в ближайшее время и говорить не было смысла.

Пришлось, несмотря на отсутствие жалоб, вмешаться мне самому.

* * *

Для малого смотра, которые, обыкновенно, устраивал только солдатским полкам, не трогая кавалерию — ни конных копейщиков, ни сотни, ни даже самопальщиков, оказавшихся кем-то вроде драгун, то есть ездящей пехотой, — я выбрал морозное утро первого дня Великого поста. Отстояв служу и причастившись вместе с другими начальными людьми конных копейщиков, среди них были все литовцы, исправно ходившие в храм, чтобы никто не заподозрил их в том, что они католический или, не приведи Господь, лютеранской веры придерживаются, я направился вместе со всеми на утоптанную заранее площадку. Там уже конюхи выводили коней, чтобы те после тёплых конюшен не позаболели на морозе. На нас конюхи поглядывали едва ли не с открытой неприязнью, не желая гонять любимых лошадок своих в такую холодину. Заболеть зимней лихорадкой, как я понимаю, так в это время называли воспаление лёгких, конь может точно так же как человек, и помереть от неё может также легко.

И всё же скакунов оседлали, и наши дворяне принялись показывать то, чему научились под командованием литовских начальных людей. Выходило у них совсем неудачно. Строя удержать не могли, рассыпались привычной лавой, да и поодиночке копьём в кольцо попадал едва ли один из четырёх-пяти. Зато лозу и кочаны мёрзлой капусты, насаженные на колья и прозванные турецкими головами рубили любо-дорого посмотреть.

— Ты, Рекуц, — обратился я к литовцу, — прости уж, не богатырь, пускай и в гусарах служил. Подбери мне противника моих статей, чтоб не показалось, что я слабого с седла ссаживаю.

Тот сразу видно обиделся сперва, но как человек умный понял, что для моей чести уроном в конной сшибке с ним будет как победа, так и поражение. Рекуц был невысок, пускай и крепок, как все, кто в гусары шёл, однако вышиби я его из седла, сказали бы после, что справился со слабаком, а уж коли он б он меня на землю ссадил, тут мне и вовсе стыда не оберёшься.

Поэтому против меня литовец выставил настоящего гиганта на могучей кобыле, живо напомнившего мне Лонгина Козиглову. Только этот служил в гусарах и носил крепкий, кованный доспех и шлем с «рачьим хвостом», закрывающим шею. Я же надел тяжеловатый, но проверенный временем юшман с крупными пластинами на груди и открытый шелом. Бить меня в лицо противник не станет, всё же бой у нас показательный. Лишь бы поддаться не вздумал.

Мы оба пустили коней по кругу, давая им разогреться перед сшибкой, а после на скаку подхватили копья и погнали скакунов навстречу друг другу. Вот тут я понял — поддаваться мне противник и не думает. Он низко опустил копьё, целя мне в грудь, будь у него боевое, то попадание грозило бы мне немедленной смертью. Никакие пластины самого прочного юшмана не спасут. Я пригнулся в седле, шепнул аргамаку, чтоб не подвёл меня, ведь от коня в бою зависит порой едва ли не