Читать книгу - "Ревизор: возвращение в СССР 50 - Серж Винтеркей"

Но вот хороший вопрос: нужно ли мне это вообще?

Теоретически замминистра может не захотеть скандал выносить на уровень своего начальника. Но однозначно после этого мы с ним врагами станем, тем более если Ландер действительно потом к министру сходит и ругаться будет на Кожемякина, что тот себе позволяет в отношении журналистов.

А то, что он, Ландер, будет очень недоволен, дело очевидное. Ладно бы в этой статье было там две или три правки всего — вот, мол, так красивее. Это бы еще можно было стерпеть и мне, и ему. Рассмотреть, что-то, может, даже и принять. А когда она вся так исчеркана, словно это третьеклассник принёс своё сочинение на проверку строгому учителю, да ещё этот третьеклассник писать совсем не умеет, то, конечно же, это оскорбительно и для журналиста, и для газеты, в которой журналист регулярно публикует свои статьи.

Так что Ландер не просто за меня вступится — он тем самым вступится и за всех журналистов своей газеты тоже, и с большой охотой. Тем более он теперь, как алкоголик, явно берега уже потерял и готов будет идти предельно далеко и невзирая на лица.

Был бы я и в самом деле молодым, как выгляжу, я бы точно пошёл этим путём. Тем более вся эта возня между газетой и министерством точно потешила бы моё самолюбие: «Вон из‑за меня главный редактор моей газеты с самим министром Минлегпрома лается!»

Но со стратегической точки зрения скандалы мне ни в одном министерстве не нужны, тем более в министерстве, которое направляет деятельность более половины из предприятий нашей группировки. Кто его знает, как со временем моя карьера сложится при поддержке того же самого Захарова, который явно очень мной доволен. Вполне может быть, что и какая‑то должность будет, по которой придётся официально взаимодействовать с Минлегпромом. И тогда враги на высоких должностях мне в нём точно не будут нужны. Тем более, что и Сатчан, помню, говорил, что слухи про Кожемякина ходят, что тот вскоре и министром Минлегпрома может стать.

Ну и, кроме того, самый интересный момент: сомневался я очень, что всю эту ерунду по поводу моей статьи затеял лично Кожемякин. Он меня особенно, в принципе‑то, и не знает.

Так что, скорее всего, это дело рук его нерадивого помощника. Тем более тот и сам фактически проговорился, сказав про Федора Аристарховича из его подъезда. Не из подъезда заместителя министра этот пенсионер-редактор, а из его подъезда. Значит, он этого пенсионера и нашёл, который, желая доказать соседу свою полезность, вооружился разноцветными ручками и давай уродовать мой текст.

Значит, по факту разбираться надо не с заместителем министра, а с его помощником. И моя задача — сделать так, чтобы ему было максимально горько.

Тут я вспомнил про Артёма и про его непонятное мне таинственное желание как можно теснее со мной подружиться. А что это значит? А это значит, что имеет прямой смысл его тоже в это уравнение ввести! Пусть заместитель министра выбирает между непонятными интригами своего помощника и мнением своего сына, который хочет иметь со мной дружеские отношения. Заодно проверим, кстати, насколько он хочет иметь их максимально дружескими.

Задумался только на миг еще о том, не ухудшит ли вовлечение Артема в этот конфликт моих отношений с ним. Но подумал, что если даже вдруг и ухудшит, и он перед отцом за меня не вступится, то это может быть даже и к лучшему. Он тогда со своими идеями по поводу наших с Сатчаном инициатив будет уже сугубо с Сатчаном общаться и всё своё внимание на него переключит, что будет как раз на пользу карьере Сатчана.

Потому что сам я от этого Артёма и Бюро ЦК ВЛКСМ, в котором он работает, вообще ничего для себя не жду и не хочу. В прошлой жизни я вступил в комсомол, но он меня предал, никак не помешав развалу Советского Союза. А сами комсомольские функционеры чуть ли не первыми начали уничтожать СССР, вместо того, чтобы защищать его, как и было предусмотрено, когда создавали комсомол. Так что осталась у меня к функционерам из комсомола большая неприязнь ещё из прошлой жизни.

Да, отношениям Сатчана и Артёма я точно этим не поврежу. Может быть, как раз и придам им определённое ускорение, исключив меня из их общения.

— В общем, давайте так, Николай Васильевич, — приняв решение, сказал я заместителю министра, вставая, — текст статьи с этими совершенно ненужными здесь правками от пенсионера из подъезда вашего помощника я заберу с собой, а вам дам время подумать, нужна ли вам вообще эта статья о предприятиях вашего министерства в нашей газете.

И пошёл к выходу из кабинета.

Тут уж помощник замминистра, как я и надеялся, решил, что такой шанс отомстить за сказанное мной в его адрес упускать ни в коем случае не стоит, и сказал язвительно, когда я к двери подходил:

— Навряд ли нашему министерству понадобится эта ваша статья. Вам бы сначала научиться их писать грамотно!

Великолепно попался на крючок, который я закинул. Примерно этого я и ждал. Ведь сейчас он явно все свои полномочия превысил очень жёстко. Не имеет он никакого права в такой ситуации за своего начальника говорить вот такое. Нет, дурачок он всё‑таки какой‑то. Как он вообще помощником заместителя министра стал при таких невеликих интеллектуальных способностях?

В этом кабинете только заместитель министра такие решения может принимать, когда речь идёт о достаточно серьёзных делах. А решительно портить отношения с советским журналистом и тем более с целой влиятельной газетой вряд ли он сам горит желанием. Так что его намного больше бы устроило, если бы он не позвонил мне больше, а я ему, и все так бы и было замято, без дальнейшего развития конфликтной ситуации. Но вот сейчас Подлесных такой возможности его тихо все замять лишил, вынеся оскорбительный для корреспондента «Труда» вердикт от лица Кожемякина, на что вряд ли был уполномочен.

Обернувшись на заместителя министра, я по его лицу тут же понял, что угадал: слова собственного помощника тому очень не понравились. Нахмурившись, он смотрел на него, а вовсе не на меня.

И вот тут я нанёс финальный удар:

— Вы бы не лезли в то, в чем не разбираетесь, товарищ Подлесных, — сказал я, — поскольку хороший я журналист или нет, товарищ Кожемякин может у собственного сына спросить, который