Читать книгу - "Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов"

копией. Она была хозяйством. Рур работал не на советскую оккупацию, а на Европу: в пятьдесят седьмом году германский прокат пошёл в Чехословакию, где Широкий закрыл старый завод в Кладно, а в 1959-м — в Польшу, где не было своего проката. Пункт четырнадцатый из папки Гелена жил своей жизнью: он впервые был применён в марте пятьдесят шестого года — не в пользу Москвы — и это было известно только четырём людям.

К шестьдесят третьему Германия была единственной страной СЭВ, у которой торговый баланс с третьими странами был положительным без дотации. Она не платила за себя — она платила за других.

В папке у меня лежал документ, который в сводке не упоминался. Записка, подписанная в июне: «Предложение германской стороны о создании механизма расчётов между странами СЭВ без участия рубля». Я не дал ей хода и хотел, чтобы она не потерялась.

Дольше всего я держал в памяти не землю и не Германию, а ошибку, которую допустил сам. Это было в 1956 году, в Венгрии. Я сказал тогда Надю при всех слова, которые считал точными, и оказался не прав. Надь не ответил. Он просто достал два листа — баланс и ведомость — и положил их на стол. Баланс был красивый. Ведомость была страшная: двести тысяч семей без работы. И Надь сказал то, что я потом повторял много лет:

— Вы мне велели считать по людям. Я посчитал по людям.

А через двадцать минут Надь встал и ушёл, потому что получил известие, о котором не сказал никому. В Венгрии в тот же день начались события в Будапеште. Правда они не были такими кровавыми как в РИ. Я узнал о них вечером, и с той ночи до самой смерти он не мог вспоминать 1956 год спокойно.

В 1963 году Венгрия вывозила кукурузу в Египет и Италию, Болгария торговала помидорами на английском рынке, а Румыния поставляла нефть в ГДР. СЭВ больше не был союзом, где Москва распределяла: он был союзом, где каждая страна имела то, чего не было у соседа.

Я однажды сказал об этом Эйтингону, когда они шли по коридору:

— Мы сорок лет строили оборону. А теперь, когда у нас есть чем торговать, оказалось, что и внутри этого забора не так плохо. Не потому, что забор стал выше, а потому, что за ним наконец появилось то, что не стыдно показать.

Самое невероятное случилось не в Германии.

Франция в 1963 году не была ни в НАТО, ни в СЭВ. Де Голль в РИ вышел из военной организации альянса в 1966-м — но в этой истории это случилось немного раньше, в 1962-м, и было не выпадом, а следствием другого: нашей торговли. Ещё в 1955 году французы начали покупать у нас то, что не могла продать ни одна страна Запада, — зерно на условиях, которые им нравились: не за доллары, которые кстати, мы печатали миллиардами, заполонив фальшивками весь мир, а напрямую, по долгосрочным контрактам. Франция сама производила пшеницу, но её мало кто покупал; мы тоже производили свою продукцию, но она была самой передовой в мире. В 1959 году был подписан долгосрочный контракт, в 1961-м — второй, на нефть и газ.

Франция получила от нас то, чего не получала ни от кого: гарантированный сбыт своих товаров и цену, которая не зависела от Лондона и технологию, дешёвую, без посредников, — и лазейку в восточную часть Европы, которая оказалась шире Берлинского коридора.

Переговоры шли четвёртый месяц, и они шли плохо.

В Париже в октябре шёл дождь, и в здании на Кэ д’Орсе, где собрались делегации четырнадцати стран, шло то, что уже назвали в газетах «единой экономической зоной».

Папка, которая лежала перед ним в Москве, называлась «О сближении валютных систем». Внутри было то, чего не было ни у кого до сих пор: единица расчётов, привязанная к рублю — не к золоту, а к корзине: пшеница, уголь, нефть, прокат. Единая валюта. Один рубль.

От нас на переговорах сидел Шепилов, и последнее донесение от него было таким:

«Французская сторона согласна обсуждать единицу расчётов, но настаивает на трёх условиях: представительство в органе, который эту валюту выпускает; право выхода; и сохранение золотого паритета как резерва. По третьему пункту — категорически против позиция нашей делегации Минфина. Прошу указаний. Шепилов».

Я прочёл это трижды, потом взял красный карандаш.

— Напишите Шепилову следующее. По органу — согласны, но в нём будет пять мест у них и пять у нас, а одиннадцатое место будет у кого-то ещё, кого выберут все. По праву выхода — согласны, без этого не будет вообще ничего. По золотому паритету — это не мой вопрос. Пусть решает Минфин и потом сам объясняет, почему он против.

Я помолчал.

— И добавьте одну строку. Если французский министр скажет, что рубль — это Москва, пусть ответит: рубль — это пшеница, уголь и нефть, и если он хочет от него отказаться, то пусть сначала скажет, чем будет кормить французов.

Вечером я остался один и сел не за стол, а в кресло, где сидел в пятьдесят третьем Тито.

Ему было семьдесят один. Он давно не писал на карте, не спорил о процентах и не вызывал никого на совещания в три ночи. Десять лет назад он сказал на СЭВ: страну, которая обороняется, всегда в конце концов побеждают, — и все тогда решили, что он говорит о войне. Он говорил о другом.

— Вот и всё, — сказал я вслух, обращаясь к пустой комнате. — Мы убрали десять лет назад железный занавес. А потом выяснилось, что за ним не голая степь, а урожай, который можно продать. И что занавес-то оказался не нужен. Нужны были помидоры в феврале.

Я усмехнулся, и это была первая усмешка за весь день.

Я думал о Рыбкиной, которая вышла на пенсию в пятьдесят девятом и жила под Москвой и занялась литературной деятельностью. В 1962 году была принята в члены союза писателей СССР. Значительную часть её прозы составляет детская литература, в том числе книги о детских и юношеских годах В. И. Ленина. Как детская писательница она была наиболее известна советским читателям. Никто не знал о ее героическом прошлом. Зарекомендовала себя в литературе как писатель острой политической направленности и художник, поднимающий нравственные проблемы. Её книги воспитывают интерес к истории, её героическим и трагическим страницам, к образам реальных исторических деятелей.

И о