Читать книгу - "Политбюро - Вадим Владимирович Чинцов"

Именно поэтому тогда, в декабре пятьдесят третьего, всё, что я делал вокруг СЭВ, вокруг залогов, вокруг процентов, вокруг проклятых цифр в проекте договора, — было проще, чем казалось со стороны. Я не строил новую политику. Я пытался хотя бы переложить часть груза Германии на Германию же: чтобы её заводы работали на неё, а не на оккупацию, чтобы она кормила себя сама, чтобы через несколько лет она стала не дойной коровой, которой мы платим за молоко, а самостоятельным хозяйством, с которым можно торговать.

Гелен это понял раньше остальных и дал свое согласие именно поэтому. В его пункте четырнадцатом был не только контроль — в нём была просьба о том, чтобы кто-то кроме нас держал эту страну в рамках.

Англичане и американцы в этой истории пришли позже и попытались поделить то, что уже было нами взято. В Тегеране им пришлось признать положение, которое сами они назвали «фактом на земле».

Я тогда сказал об этом Эйтингону так:

— Железный занавес — это когда одна сторона боится другой. А у нас не занавес. У нас открытость и возможность вести диалоги.

Гелен попросился на разговор наедине и сказал:

— Товарищ Председатель, вы получили всю Германию. И взяли на себя ответственность за ее сохранение, вы не разделили ее как сейчас поступаете с Китаем.

— Вы поэтому согласились? — спросил я.

— Нет. — Гелен не усмехнулся. — Я согласился потому, что мне некуда было идти. Туда, куда шли другие, — к англичанам и американцам — я бы пришёл с тем, что они уже знали: им наши услуги были нужны, но не наши руководители. А здесь я могу сделать так, чтобы через тридцать лет в Германии не пришлось заново строить государство.

Я посмотрел на него и в этот раз ничего не сказал, подумав о том, как мало в моей жизни было людей, способных произнести «я согласился потому, что мне некуда было идти» и при этом не выглядеть ни жалким, ни хитрым.

Вечером я снова остался один и позвал не просто помощника, а того, кто вёл бухгалтерский учёт.

— Сколько мы отдали за Германию и сколько она отдаёт нам сейчас. Мне нужен ответ, в котором не будет слов «в целом». Я хочу знать, сколько за каждый год.

Мне принесли.

Я читал долго и в конце сказал:

— Значит, если посчитать по-настоящему, Германия обходится нам дороже, чем мы получаем.

— Так точно.

— Тогда всё, что я говорил о залогах и процентах, было правдой. — Он отложил бумагу. Та Германия, которую мы взяли целиком в сорок третьем, — это не выгодное завоевание. Это расход. И пока она будет в отрицательном балансе, она как черная дыра будет забирать нужные нам самим ресурсы. Считайте, как превратить её в доход. Это задача на годы, не на недели. У Германии есть свои экономисты, пусть также предлагают варианты развития их страны. Сейчас им в первую очередь нужно перевести свою промышленность с военных рельсов на гражданские товары первой необходимости — я поднял глаза. — И ещё: скажите Гелену, что пункт четырнадцатый я оставляю. Не потому, что он мне нравится, а потому, что он единственный в этой папке написан человеком, который понимает, что такое государство. Пусть работает.

* * *

Москва, 14 октября 1963 года. Утро

Мне в этом году исполнилось пятьдесят восемь лет.

Утро началось, как всегда, со сводки, только на этот раз сводка была толстая. Я читал её не за столом, а стоя: с чашкой в руке, у окна, где за стеклом был октябрь, сухой и светлый.

Отложил лист через полчаса и сказал вслух:

— Десять лет.

Фраза ничего не значила для того, кто её услышал бы со стороны. Для меня же она значила всё.

Главное, что изменилось, было не в сводках. Оно было в том, чего в прежних нефтесводках вообще не было.

В 1954 году советская делегация впервые за послевоенное время перестала говорить о хлебе. На заседании СЭВ в марте того года Червенков спросил, сколько нам нужно будет импортировать к восемьдесят пятому году, — и вместо цифры ему назвали другую: нисколько.

Это была не победа идеологии, а решение очень простой задачи: усилить то, что было. Пашня, которая всегда рожала мало, в пятьдесят четвёртом году получила минеральные удобрения, которых не было в тридцатых, — не потому, что наука шагнула, а потому, что германские заводы в Руре и Силезии после пяти лет восстановления вышли на проектную мощность, и в них появилось то, чего в Европе не было ни у кого: избыток аммиака. Аммиак дала Германия, которая сама не имела своей пашни, — и это было лучшее соединение, которое в этой истории сложилось само.

В Венгрии после специализации Надя закрылось одиннадцать заводов и освободилось сорок тысяч пар рук. Эти руки ушли в землю — не по приказу, а потому, что в пятьдесят шестом году в стране начали платить за тонну пшеницы больше, чем за станок. У Надя были свои счета и своя кровь, но его логика оказалась верной: каждое кило зерна — это валюта — и есть. В 1963 году Венгрия вывозила кукурузу в Египет и Италию.

Болгария сделала то, что обещала в пятьдесят третьем, но не так, как обещала. Теплицы, о которых тогда говорили, построили в долинах — не на севере, а вокруг Пловдива. К 1962 году Болгария поставляла в третьи страны свежие помидоры в феврале — единственная страна мира, которая вообще могла это делать в таких объёмах. Когда Червенков приезжал в Москву в 1961 году, он не сказал ни слова о кабале и залогах, но на ужине поднял рюмку и сказал мне одну фразу:

— Вы тогда сказали, что на этих землях ничего нет. Вы были правы. Но вы тогда не сказали, что они и не нужны.

Земля, которую давали под залог, в пятидесятых годах не перешла к нам ни разу. Она не понадобилась: кредиты возвращались. Но сама эта бумага изменила главное — люди, подписывавшие её, впервые считали, за что они платят.

Польша в 1955 году пошла на уступки, которых требовал Завадский: уголь пошёл на Лодзь — не в мае, как обещал Берут, а в марте. И это стало первой реальной датой, которую Москва вычеркнула из своих списков.

Германия в 1963 году не была ни дойной коровой, ни