Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

я поклонился, стараясь, чтобы спина оставалась прямой, как лом. — Окажите честь?

— Рискуете, месье, — шепнула она, подавая руку. — Я же обещала вести.

— Веди. Только не наступи мне на ногу, это новые сапоги.

Аня засмеялась и мы закружились.

Надо отдать должное Степану — он гонял меня по гостиной два вечера подряд, заставляя вальсировать со стулом. С Аней было проще. Она была легкой, послушной и понимала каждое мое движение.

— Ты молодец, — сказала она тихо, когда мы оказались в дальнем углу зала, подальше от любопытных ушей. — Держишься, как настоящий князь.

— Князь грязи и пара, — хмыкнул я. — Знаешь, о чем я думаю?

— О том, как сбежать отсюда?

— Нет. Я думаю о том, что эти люди… — я кивнул на пеструю толпу, — они ведь даже не представляют, что мы для них готовим. Они думают, что керосин — это предел. А я вижу дизели, вижу асфальт, вижу электричество. Мы изменим их мир, Аня. Хотят они этого или нет.

Она сжала мою руку чуть крепче.

— Мы изменим. Вместе. Но сначала, Андрей… давай дотанцуем. И постарайся не наступать на шлейф той даме в зеленом. Это жена прокурора. Нам с ней ссориться не желательно.

Я скосил глаза. Дама в зеленом действительно опасно приблизилась, маневрируя своим кринолином, как броненосец в гавани.

— Принято. Уклонение от столкновения. Курс — норд-вест.

Бал продолжался.

Ко мне подходили люди. Знакомились, поздравляли, пытались выведать секреты, предлагали сделки. Я улыбался, жал руки, обещал подумать, но ничего конкретного.

Я видел зависть в глазах мужчин и интерес в глазах женщин. Воронов — загадка. Воронов — миллионщик из ниоткуда. Воронов — фаворит Великого Князя.

— Устала? — спросил я Аню через пару часов, когда мы вышли на балкон подышать воздухом.

Ночь была прохладной. Город внизу лежал темным пятном, лишь кое-где мигали редкие огоньки.

— Немного, — она прислонилась к перилам. — Корсет — это все-таки орудие пытки. Инквизиция отдыхает.

— Потерпи. Скоро сбежим.

— Андрей… — она посмотрела на меня серьезно. — Ты видел того человека в углу? С рыжими бакенбардами?

— Который весь вечер сверлил меня взглядом? Видел. Кто это?

— Это приказчик Строгановых. С пермских заводов. Дядя шепнул, что они очень недовольны твоей активностью. Говорят, ты переманиваешь мастеров и сбиваешь цены на металл.

Я усмехнулся.

— Строгановы? Я не переманиваю, Аня. Я просто плачу людям столько, сколько они стоят. Если Строгановым это не нравится — пусть учатся уважать труд.

Я обнял ее за плечи.

— Не бойся. Мы справимся. У нас есть сера, нефть и мы. А у них — только спесь и старые деньги. Будущее за нами.

Глава 16

«Ерофеич» шел тяжело, переваливаясь на ухабах, словно сытый медведь. Мы оставили город позади — с его брусчаткой, колоколами и напомаженными физиономиями, которые улыбались мне в лицо, а за спиной шептались о «выскочке с грязными руками».

Тракт здесь, ближе к прииску, был уже не тот, что казенный екатеринбургский. Моя дорога. Укатанная гусеницами, просыпанная галькой там, где раньше тонули телеги, но всё же лесная, дикая. Тайга подступала к обочинам плотной стеной, уже тронутой сентябрьской ржавчиной.

Я сидел за рычагами, чувствуя привычную дрожь машины. Это успокаивало. Железо не врет. Оно либо работает, либо ломается, третьего не дано. В отличие от людей в дорогих фраках.

Рядом, на жесткой скамье, укутанная в мою старую, пахнущую дымом и маслом овчину, дремала Аня.

Странно было видеть её здесь, в кабине вездехода, после того блеска, в котором мы кружились вчера. Свадебное платье осталось в городе, упакованное в чехол, как музейный экспонат. На ней было простое, дорожное, а на голове — смешная вязаная шапочка, которую она натянула по самые брови.

Голова её то и дело моталась в такт рывкам машины. Я старался вести «Ерофеича» мягче, хотя на такой дороге это было задачей для виртуоза.

В её сне было такое доверие, что у меня защемило где-то под ребрами. Она бросила всё: балы, дядюшкины миллионы, столичные перспективы. Ради чего? Ради того, чтобы трястись на вездеходе посреди глухомани с мужиком, который даже во сне бормочет про форсунки.

Я скосил глаза. Ресницы у неё длинные и темные. Под глазами тени — устала. Свадьба вымотала нас обоих похлеще, чем аврал на прорывке шлюза. Но теперь всё позади. Впереди — только лес, работа и мы.

За все свои две жизни — прошлую, с «ТРЭКОЛами» и вахтами, и эту, с золотом и револьверами — я не чувствовал такого абсолютного штиля внутри. Словно буря, которая гнала меня вперед все эти месяцы, вдруг улеглась, и паруса наполнились ровным, попутным ветром.

Впереди показался знакомый поворот. «Чёртов овраг», — отметил я машинально, сбавляя ход.

— Приехали? — сонно пробормотала Аня, не открывая глаз и только удобнее устраиваясь.

— Почти. Ещё верста, и дома.

— Дома… — эхом повторила она и улыбнулась во сне.

Когда мы выкатились на плац перед лагерем, уже смеркалось. Но темноты не было.

Небо над «Лисьим Хвостом» полыхало. Огромные костры — не рабочие, технологические, а праздничные, сложенные шалашом в человеческий рост, — рвали сумерки в клочья. Искры летели к звездам, смешиваясь с дымом.

Едва гусеницы лязгнули, останавливаясь, как тишину разорвал слитный, многоголосый рев.

Это не был тот вежливый гул, что в Дворянском собрании. Это был ор. Дикий, радостный и искренний.

— Хозяин вернулся! — басил кто-то.

— Ура-а-а!

Я заглушил двигатель. В наступившей относительной тишине (если не считать рева толпы) гулко бахнул выстрел. Я дернулся к кобуре, но тут же расслабился.

На крыше кузницы стоял Архип с ружьем, направленным в зенит. Бах! Второй ствол.

— Салют, вашу мать! — заорал кузнец, сверкая зубами в свете костров.

Мы вылезли из кабины. Аня пошатнулась спросонья, и я подхватил её, ставя на землю.

На плацу, прямо на утрамбованной земле, где обычно строятся смены, стояли столы. Длинные ряды грубо сколоченных досок, которые даже не пытались накрыть скатертями. Да и зачем? Дерево было выскоблено до желтизны.

И столы эти ломились.

Здесь не было рябчиков и французского шампанского. Здесь стояли ведерные котлы, от которых валил пар. Гречневая каша с тушенкой — той самой, что мы научились катать в банки. Жареная оленина большими кусками. Горы мочёной брусники в берестяных туесах. Хлеб — черный, испеченный видимо только сегодня. И штофы. Зеленое стекло