Читать книгу - "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов"

в шею, фрак сковывал движения, заставляя держать спину неестественно прямо.

— Ну как? — спросил я, поворачиваясь к зеркалу.

Степан придирчиво оглядел меня, поправил складку на плече и удовлетворенно кивнул.

— Сойдёт, Андрей Петрович. Хоть на человека стали похожи. Только не сутультесь. Вы же не мешок с углем тащите, а фамильную честь.

Я посмотрел на отражение. Из зеркала на меня глядел незнакомец. Гладко выбритый, с аккуратной стрижкой, в дорогом костюме. Взгляд только остался прежним — цепким и немного усталым. Взгляд человека, который знает, почем фунт лиха.

— Красавец, — басом подтвердил Игнат, появляясь в дверях.

На нем был парадный мундир. Старый, потертый на локтях, но вычищенный до идеала. На груди тускло поблескивали Георгиевские кресты — свидетели его прошлой жизни. Игнат выпрямился, и я увидел в нем не своего охранника, а того бравого унтер-офицера, которым он был когда-то.

— Готовы, ваше благородие? — спросил он официально.

— Готов, Игнат.

Мы вышли во двор.

Там нас ждал сюрприз.

У ворот выстроились казаки Савельева. Десять человек, в парадных черкесках, с газырями и при шашках. Кони вычищены, сбруя блестит. Увидев меня, они разом взяли «на караул».

— Есаул Савельев! — рявкнул я, пытаясь скрыть ком в горле. — Это что за самодеятельность?

Ефим Григорьевич усмехнулся в усы, не теряя строевой выправки.

— Никакой самодеятельности, Андрей Петрович. Командира женим. Негоже вам, как купчишке какому, в одиночку ехать. Эскорт положен. По статусу.

Я махнул рукой. Черт с вами. Пусть будет эскорт.

Коляска, присланная Демидовым, была открытой, лакированной, запряженной четверкой гнедых. Кучер в ливрее смотрел на моих казаков с опаской, но, увидев меня, почтительно снял шляпу.

— Трогай.

Мы покатили по Екатеринбургу. Копыта цокали по брусчатке, казаки рысью шли по бокам, создавая живой коридор.

Город знал. Новость о свадьбе «того самого Воронова» и племянницы Демидова разлетелась быстрее, чем мои галоши. На улицах стояли люди. Мещане, приказчики, простые работяги. Кто-то махал рукой, кто-то снимал шапку.

— Гляди-ка, Андрей Петрович, — шепнул сидящий напротив Степан. — А ведь любят тебя, узнают. Не как барина, а как своего.

— Не сглазь, — буркнул я, чувствуя, как деревенеют скулы от необходимости держать лицо.

Екатерининский собор вырос впереди белой громадой. Площадь перед ним была забита народом. Полицмейстер со своими людьми пытался удержать толпу, но, увидев моих казаков, с облегчением отступил. Савельев и его ребята ловко оттеснили зевак, освобождая проход к паперти.

Коляска остановилась. Я вышел. Ноги были ватными, словно я только что пробежал марафон в полной выкладке.

На паперти стоял отец Серафим. В золотом облачении, с крестом в руке, он смотрел на меня поверх толпы спокойным, мудрым взглядом.

— С Богом, Андрей Петрович, — одними губами произнес Игнат, вставая за моим левым плечом.

Я поднялся по ступеням.

Внутри собора пахло ладаном и горячим воском. Сотни свечей дрожали в полумраке, отражаясь в позолоте иконостаса.

Народ. Господи, сколько же здесь было народу.

В первых рядах, на почетных местах, стояла вся элита города. Губернатор Есин в парадном мундире, рядом его супруга. Чуть поодаль — Павел Николаевич Демидов, прямой, как жердь, с нечитаемым выражением лица. Купцы, заводчики, чиновники горного ведомства.

Я увидел герра Штольца. Старый немец сиял, как начищенный самовар, и незаметно показал мне большой палец.

Я прошел к алтарю. Встал на отведенное место.

Сердце колотилось где-то в горле, ударяя в виски тупым набатом. Тук-тук-тук. Громче, чем молот Архипа.

Двери собора распахнулись. В проем хлынул яркий солнечный свет, на мгновение ослепив присутствующих.

Гул толпы стих. Стало слышно, как трещит свеча в паникадиле.

В полосе света появилась фигура. Белая, воздушная и нереальная.

Аня.

Она шла медленно, опираясь на руку дяди. Платье от мадам Дюбуа струилось, шуршало, переливалось, словно живое. Кружева, шелк, длинная фата… Но я не видел платья.

Я видел только её глаза.

Огромные, темные, испуганные и решительные одновременно. Она искала меня взглядом. И когда нашла, её лицо, до этого бледное и напряженное, вдруг осветилось едва заметной улыбкой.

«Я здесь, — говорил этот взгляд. — Мы вместе. Держись».

Я выдохнул. Страх ушел. Осталась только звенящая ясность.

Моя женщина. Моя жизнь и мой мир.

Она подошла и встала рядом. Я почувствовал тепло её плеча.

Отец Серафим поднял руку, и хор грянул под сводами так, что у меня перехватило дыхание.

Началось.

Глава 15

Двери распахнулись, и в проем хлынул свет, разрезая церковный полумрак на две половины. Толпа охнула, качнулась, и этот единый вздох сотен людей ударил по ушам сильнее любого колокола. А потом наступила тишина.

Такая, что стало слышно, как трещит фитиль в паникадиле под самым куполом.

Аня шла по проходу.

Я видел ее сотни раз. Видел в дорожной пыли, когда она тряслась рядом со мной на «Ерофеиче». Видел в мазуте, с гаечным ключом, злую и уставшую. Видел в бальном зале, холодной и неприступной, как крепость.

Но такой я не видел ее никогда.

Мадам Дюбуа не обманула. Это был не просто наряд, это был выстрел в упор. Белоснежный шелк струился по ее фигуре, словно живой, обнимая талию и рассыпаясь пеной вологодского кружева на лифе. Длинные и строгие рукава из тончайшей ткани. Шлейф полз за ней по каменному полу, как пена за кораблем, и, клянусь, я готов был лично нести этот хвост, лишь бы он не зацепился за какую-нибудь щербину.

Фата. Она была похожа на утренний туман над Виширой, легкая, прозрачная и одновременно скрывающая, но не прячущая.

В ушах вспыхивали зеленые искры. Те самые изумруды. Они жили своей жизнью, ловя скупые лучи солнца, пробивающиеся сквозь витражи, и подмигивали мне, напоминая о том дне, когда мы просто гуляли по городу, как обычные люди.

Я забыл, как дышать. Воздух застрял в горле колючим комом.

Господи, Андрей, подумал я, глядя на нее. Ты — водитель вездехода. Ты — бывший фельдшер. Ты месил грязь, штопал пьяниц и матерился, когда садился аккумулятор в минус сорок. А теперь к тебе идет женщина, ради которой в старые времена развязывали войны. И она идет к тебе не по принуждению, не из-за денег дяди, а потому что верит в твое безумие.

Она подошла к аналою и встала рядом.

Я чувствовал тепло, исходящее от нее, даже не касаясь рукой.

Она повернула голову. Наши взгляды встретились.

В ее глазах плескался страх — тот самый, который она признавала вчера вечером. Страх перед неизвестностью, перед толпой и