Читать книгу - "Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард"

как и все чистые души, свою беду принимал без злобы. Оба были отверженными, изгоями общества. Мангон, отнятый у опустившихся родителей, прошел через несколько государственных учреждений, так и оставшись одиноким, ущербным ребенком. Единственным талантом мальчика был замечательно острый слух, благодаря чему его в четырнадцать лет направили в городскую звукоуборочную службу. Стоящие лишь ступенькой выше обычных мусорщиков уборщики звука представляли собой особую группу безграмотных париев, немых – городские власти полагались на их осторожность и осмотрительность – и социально ущербных, живших в лачугах на краю старого завода взрывчатых веществ в песчаных дюнах к северу от города, которые служили теперь свалкой звукового мусора.

Друзьями среди коллег Мангон так и не обзавелся, и мадам Джоконда стала первым в его жизни человеком, с которым он настолько сблизился. Помимо удовольствия, которое давала возможность помогать ей, немаловажное значение в его привязанности имел тот факт, что до падения она представляла собой самое болезненное из возможных напоминание о его безгласном состоянии и что теперь он смог наконец примириться с годами затаенной обиды.

Сделав это, Мангон искренне и безоговорочно посвятил себя служению мадам Джоконде.

Угрюмо затянувшись вставленной в длинный нефритовый мундштук черной сигаретой, она вкратце изложила планы своего возвращения. Планы эти созревали уже несколько месяцев и заключались, ни более ни менее, в том, чтобы убедить Гектора Леграна, директора «Видео-Сити», огромной корпорации, владеющей десятком теле- и радиоканалов, организовать серию телевизионных спектаклей. Выстроенные вокруг мадам Джоконды, с соответствующими костюмами и оркестром, они послужат международному возрождению классической оперы и, таким образом, осуществлению ее немеркнущей мечты.

– Ла Скал», Ковент-Гарден, Мет – что они теперь? – сердито вопрошала дива. – Кегельбаны! Невероятно, но подумай только, в этих бессмертных театрах, где я создала свою Тоску, свою Баттерфляй, свою Брунгильду, сейчас, – она сердито сплюнула дымом, – пьют пиво и катают шары!

Мангон сочувственно покачал головой. Потом вытащил из нагрудного кармана карандаш и написал на пришитом к левому рукаву отрывном блокноте: мистер Легран?

Мадам Джоконда прочитала записку и обронила листок на пол.

– Гектор? Его настраивают адвокаты. Они взяли его в кольцо и, думаю, крадут все мои телеграммы. Разумеется, в зрелищном плане у Гектора полный провал. Представь, какой куш для него! Какая сенсация! Великая Джоконда появится на телевидении! Не какая-то тупая девица, а Джоконда собственной персоной.

Изнурив себя этой речью, мадам Джоконда обессиленно откинулась на подушку, посасывая мундштук.

Контракт? – написал Мангон.

Дива, насупившись, прочла записку и сердито ткнула в нее тлеющим концом сигареты.

– Я уже составила контракт. Никакие 300 000, на которые я была готова согласиться поначалу, меня не устроят. И даже 500 000 не устроят. За каждое шоу я потребую теперь ровно один миллион долларов. И не меньше! Гектор заплатит за то, что игнорировал меня. В любом случае, подумай, каков будет рекламный эффект от самой цифры! Такая блажь может прийти в голову только звезде. Если не хватит наличности, пусть растрясет своих адвокатов. Или девальвирует доллар – я не против.

Вообразив такую перспективу, мадам Джоконда даже заухала от удовольствия. Мангон согласно кивнул и написал еще одно сообщение.

Будьте практичны.

Мадам Джоконда раздавила сигарету в пепельнице.

– Ты ведь думаешь, что я брежу? Контракты на миллионы долларов – мечты, безумные мечты бедной старушки? Я вовсе не намерена полагаться единственно на здравомыслие какого-то импресарио.

Она самодовольно ухмыльнулась.

Что-то еще?

Дива оглядела погруженную в тень сцену и опустила глаза.

– Видишь ли, мы с Гектором – старинные друзья. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду? – Она подождала, пока Мангон, прибиравшийся в тысяче романтичных апартаментов, кивнет, и лишь затем продолжила: – Прекрасно помню тот первый сезон в Байройте, когда мы с ним…

Несчастный Мангон потупил взор, а мадам Джоконда перешла к изложению своего последнего плана шантажа. Разумеется, они с Леграном были близкими друзьями, о чем откровенно свидетельствовали разбросанные по сцене газетные и журнальные вырезки. И если уж на то пошло, если бы не приходящие от него ежемесячно, пусть и на небольшую сумму, чеки, она бы давно впала в нищету. Идти против него и угрожать давним скандалом – Легран недавно ступил на стезю политики – было не только абсурдно, но и чрезвычайно опасно, поскольку тот отличался как беспощадностью, так и черствостью. Много лет назад он использовал мадам Джоконду как ступеньку для собственной карьеры, собрав весь рекламный урожай с их бурного романа, а потом внезапно дал ей пинка.

Мангон нахмурился. Найти выход из ее нынешнего отчаянного положения представлялось делом непростым. Свое падение мадам Джоконда переживала тем тяжелее, что пострадала не по собственной вине. После внедрения несколькими годами ранее ультразвуковой музыки человеческий голос полностью вышел из моды – как и вообще любая слышимая музыка. Использующая гораздо более широкий диапазон октав, аккордов и хроматических гамм, чем воспринимаемая человеческим ухом, ультразвуковая музыка обеспечивала прямую нервную связь между звуковым потоком и слуховыми долями мозга, генерируя всеобъемлющее ощущение гармонии, ритма, модуляций и мелодии – без каких-либо посторонних шумов и вибраций, свойственных слышимой музыке. Переложение классического репертуара позволило аудитории наслаждаться всем самым лучшим, что создало человечество. Величественные глубины Бетховена, популярные мелодии Чайковского, сложные фуговые импровизации Баха, абстрактные образы Шенберга – все они были представлены на частотах, превышающих порог осознанной слышимости. Они не только стали неслышимыми – переложенные для обладающих гораздо более широким диапазоном ультразвуковых оркестров, оригинальные работы обретали новую текстуру, глубину, чувственность, нежность и лиричность – по выбору аранжировщика.

Первой жертвой перемен стал человеческий голос. Переложить его оказалось невозможно, поскольку звуки производились немеханическими средствами, скопировать которые не мог – или не хотел – ни один инженер-нейрофонщик.

Первые ультразвуковые записи натолкнулись на определенное сопротивление и даже насмешки. Прерываемые получасовыми рекламными паузами, радиопрограммы, не содержащие ничего, кроме тишины, казались нелепыми. Но постепенно публика открыла золото безмолвия, которое примерно через час после переключения радио на ультразвуковой канал само собой создавало приятную атмосферу ритма и мелодии. Лишь когда ведущий вдруг объявлял, что слушателям только что была представлена ультразвуковая версия симфонии Моцарта «Юпитер» или Патетической Чайковского, они идентифицировали реальный источник.

Второе преимущество ультразвуковой музыки заключалось в том, что она не оставляла в твердых структурах резонансного осадка и необходимость в вызове уборщиков отпала. После большинства обычных концертов симфонической музыки стены и мебель еще несколько дней пульсировали разлагающимися остатками, настолько омертвлявшими воздух, что все помещение становилось буквально нежилым. Это привело к скорому и быстрому исчезновению почти всех симфонических оркестров и оперных компаний. Концертные залы и оперные театры закрылись. В век шума люди снова начали открывать для