Читать книгу - "Дочь врага - Мелисса Поутт"

могут не возвращаться к тому, что я только что узнала о связи. Разве удовольствие бывает не всегда? В чем тут разница?

И каково будет испытать что-нибудь из этого с Тристаном?

Хватит об этом думать!

Сэнди сует в карман синего фартука листок бумаги.

– Шесть сантиметров, отличный прогресс.

Хэншо кивает.

– Хорошо, у нас есть время. – Он неохотно встречается со мной взглядом. – Ясно. Ну что ж, догоняй, – говорит он и быстро идет по коридору.

Мои ноги протестуют, ведь я заставляю их двигаться быстрее, чем за все минувшее время, но я умудряюсь выдерживать его темп, чувствуя странную жизнерадостность. Энола машет рукой и остается позади.

– Так вы специализируетесь на чем-нибудь? – спрашиваю я. Когда доктор не отвечает, добавляю: – Как хирург.

Хэншо недоверчиво смотрит на меня.

Мне нельзя говорить?

– Я кардиохирург, но это сейчас неважно. Здесь я всего лишь врач. И делаю что могу с тем, что имею, учитывая наши ограниченные ресурсы.

– Так вы не можете делать операции… из-за недостатка ресурсов.

Как-то удручает, что у них нет решения для тех же проблем, с которыми сталкиваемся мы. Как ни пытайся, лечебные травы не могут полностью заменить антисептики и анестетики старого мира. Единственная хирургическая операция, до которой мы дошли, – это ампутация зараженных конечностей и пальцев, мучительная для пациента даже при использовании парализующих трав и макового экстракта от боли. А потом приходится бороться с сепсисом.

– Я не это имел в виду. – Хэншо вздыхает. – Мы закупаем старые, но все еще годные антисептики, и я смог получить серный эфир путем дистиллята серной кислоты с вином. Сотни лет назад этим пользовались для анестезии. Нужно только вдохнуть, даже сквозь что-то примитивное вроде мокрого полотенца, и он сделает свое дело.

– Серный эфир, – повторяю я себе под нос. И – о звезды! – у них есть источник нормальных антисептиков.

Мы заходим в комнату в конце коридора.

Молодой человек на кровати читает книгу, а его левая рука покоится на подушке ладонью вверх. Запястье обвязано простым белым бинтом.

– Самочувствие в норме, Греннер?

Хэншо поднимает руку парня, не спросив разрешения, и разматывает белую ткань.

Греннер бросает неуверенный взгляд на меня.

– Наверное. Насколько это возможно. Рука не отвалилась.

Мои брови взлетают вверх.

Последний виток белой ткани спадает с его кожи, обнажая линию стежков в половину ширины запястья.

– Что случилось? – спрашиваю я, подходя ближе. Его стежки безупречны, а темная жесткая нить – это явно не прокипяченный конский волос.

– Греннер вчера неудачно попал себе по руке топором, – говорит Хэншо.

Я несколько озадачена тем, как можно получить такую травму – особенно от своей руки, – но достаточно долго работаю целительницей, чтобы знать: возможно все.

– Тебе повезло, что я хорош в своем деле. Все держится на месте. Утром еще раз проверю, и если у тебя не будет лихорадки, то можешь идти домой.

Мой разум затуманен вопросами, когда мы поворачиваемся к выходу.

– Как у вас получилось избежать ампутации? – шепчу я, чтобы слышал только Хэншо. – Одно только кровотечение…

– Зажимы. Они у меня всегда с собой. – Он хлопает по нагрудному карману.

У меня распахивается рот.

– Вы пережали, а потом заштопали его лучевую артерию? Как? – Я киваю, когда ко мне приходит ответ. – Ну да, это ваша специальность. А как же его нервы? Лучевой был перерублен. Возможно, даже срединный.

Хэншо с любопытством смотрит на меня.

– Я не чудотворец. Но руку ему спас.

Спас, и это потрясающе.

– А как же ко…

Когда мы доходим до двери, в проем просовывает голову Каро.

– Мужчины вернулись.

У Хэншо деревенеют плечи. В глазах появляется настороженность.

– Есть ранения?

У меня выпрямляется спина.

– Какие-то есть. Одного подстрелили, но, судя по тому, что мне сказали, ничего критичного. У остальных легкие раны. Возможно, придется наложить швы.

Пол шатается у меня под ногами. Если в кого-то стреляли, значит, был бой. Я смотрю на людей в комнате. Никто не удивлен. Все шло по плану.

– Что происходит?

Молчание.

– Было нападение? – спрашиваю я громче. – Тристан участвовал?

Каро слегка кивает.

– Это он – тот, кого… – У меня дрожит голос. Я даже произнести не могу.

– Нет, – говорит Каро. – Успокойся.

Не могу.

– Откуда они вернулись?

Что они сделали?

Она поворачивается к Хэншо, будто спрашивая разрешения ответить. Они обмениваются взглядами.

– Из Ханук.

Я делаю неуверенный шаг назад. Это не может быть правдой. Тристан сказал, что не будет этого делать.

Но сделал.

Я выбегаю за дверь, и Каро резко задевает меня плечом. Я испуганно смотрю на нее, потрясенная такой ненавистью. Как глупо было думать, что рядом с ней можно ослабить бдительность. Рядом с любым из них!

– Исидора! – Энола зовет меня из коридора, когда я, шатаясь, иду к лестнице. В ее голосе звучит тревога.

Я круто поворачиваюсь к ней лицом.

– Тристан и его люди ходили в Ханук. Только что вернулись. Кто-то из них ранен. Почему так, Энола? Почему они вообще были рядом с кланами?

У нее смурнеет лицо, свет в глазах угасает.

Я вздрагиваю. Она знала.

Я пячусь и качаю головой, пока мои глаза наполняются слезами. Я не могу больше на нее смотреть.

Все это время Тристан был лисом. Все они были.

Я разворачиваюсь и бегу.

– Не делай глупостей! – кричит она мне в спину, пока я несусь по ступенькам.

В моем горле собирается крик. Каких, например? Не пырять Тристана между ребер? Не могу этого обещать.

Мы больше не играем по правилам.

Глава 20

Дыхание отчаянно рвется из моей груди, когда я добираюсь до автомашины и яростно отвязываю кожаные поводья лошади Энолы. А потом, взгромоздившись в седло, понукаю ее пятками.

Когда я доезжаю до дома Тристана, мои глаза сухи, а в голове созрел новый план. Если на кланы напали, им понадобится медицинская помощь. И Тристан сам переведет меня через ограду. Сейчас же.

Я отпускаю лошадь Энолы и распахиваю входную дверь.

– Тристан! – кричу я, тяжело взбираясь по лестнице к его спальне.

Он появляется в коридоре. Я осматриваю его, ища свидетельства грехов, и нахожу их на порванных штанах и рубашке в грязных пятнах – кровь.

– Что ты натворил? – шепчу я.

Его лицо напрягается, когда по нему бьет мой гнев. Мое ощущение, что меня предали. Мой страх. Но как только я чувствую его стыд, это едва не роняет меня на колени. Любая надежда на то, что это жестокая шутка, умирает.

– Говори, – приказываю я, слезы искажают мой голос.

Он выдерживает мой