Читать книгу - "Последний император. Книга 3 - Максим Черный"

После свадьбы прошло больше месяца. Они жили в одном дворце, виделись каждый день за обедом, иногда и на приёмах. Она обустраивала свои покои, занималась оранжереей в Царском Селе, которую он ей обещал, и держалась с тем же ровным, чуть отстранённым достоинством, что и в первые дни. Он не искал её общества. Он вообще старался не думать о ней как о женщине, а только как о политическом партнёре, союзнице, будущей матери наследников. Но иногда, по вечерам, когда он оставался один в кабинете и смотрел на огонь в камине, он ловил себя на том, что вспоминает её голос, её чуть насмешливый взгляд, её манеру говорить прямо, без притворства. Это раздражало. Это отвлекало от дела. И он решил, что пора положить этому конец. Либо он наладит с ней нормальные отношения, либо окончательно поставит её в разряд неизбежного, но необременительного придатка к своей жизни.

Он пригласил её в театр. Это был не официальный выход, не парадный приём с сотней приглашённых, а простой вечер на двоих. Он выбрал Мариинский театр и «Лебединое озеро» — балет, который любил сам, но который, как он знал, был близок и ей. Елена удивилась, когда он сказал ей об этом утром за завтраком. Она не привыкла к его внезапным порывам, и по её лицу пробежала тень недоумения, смешанного с любопытством. Но она согласилась без колебаний.

Вечером он ждал её в небольшой гостиной у выхода из дворца. Он был в простом тёмном сюртуке без орденов и лент, и это было намеренно: он не хотел, чтобы вечер превратился в очередную церемонию. Когда она вышла, он на мгновение замер. Елена была в платье цвета слоновой кости, с длинными перчатками и ниткой жемчуга на шее. Волосы она уложила просто, без диадемы, и в этом простом убранстве казалась моложе и мягче, чем обычно. Он подал ей руку, и они вышли к карете.

В театре их ждали. Императорская ложа была освещена, и весь зал, едва они вошли, поднялся. Кирилл коротко кивнул публике, жестом предложил всем сесть и сам опустился в кресло рядом с Еленой. Он не смотрел на зал. Он смотрел на неё. Елена, казалось, не замечала обращённых на неё взглядов. Она смотрела на сцену, и когда заиграла музыка, её лицо изменилось. Исчезла та холодная сдержанность, к которой он привык. В глазах появилось что-то живое, почти детское. Она чуть подалась вперёд, забыв о том, что на них смотрят.

Кирилл знал этот балет. Он помнил его с детства и не из этой жизни, а из той, другой, где он мальчишкой смотрел телевизионные записи и слушал музыку Чайковского в наушниках. Он знал каждую ноту, каждое движение. Но сегодня он впервые видел его глазами Елены. И через неё, через её волнение, через её внимание, он сам начал слышать эту музыку по-новому. В антракте они говорили. О балете. О Чайковском. О том, что она в юности мечтала танцевать, но ей не позволили, так как принцесса не может быть балериной. Он сказал, что в далёком городе, где он вырос, тоже были свои мечты, которым не суждено было сбыться. Она посмотрела на него с любопытством, но не стала расспрашивать. И он был благодарен ей за это.

После спектакля он предложил не ехать сразу домой, а пройтись. Они вышли на набережную Мойки. Фонари уже горели: электрические, яркие, ещё непривычные для глаза, но уже привычные для города. В воздухе пахло водой, прелой листвой и дымом от первых печей. Они шли медленно, не касаясь друг друга, но так близко, что он чувствовал тепло её плеча. Разговор стал проще. Она спросила, почему он выбрал именно её. Он ответил честно: потому что она была самой сильной из всех, кого ему предлагали. И потому что с ней можно говорить без притворства. Она призналась, что боялась его. Он усмехнулся и сказал, что бояться его — это значит не понимать, что он такой же человек, как все, только с большим количеством дел. Она улыбнулась. Это была первая улыбка, которую он видел у неё по-настоящему, без светской маски.

Они вернулись в Аничков дворец уже поздно. Лакеи, привыкшие к его поздним возвращениям, не удивились. Но когда он, вместо того чтобы отпустить Елену в её покои, взял её за руку и повёл к себе, никто не посмел ничего сказать. В его кабинете горела только одна лампа. Он не стал зажигать больше. Он просто закрыл дверь и посмотрел на неё. Она не отвела взгляда. Он сказал, что не хочет, чтобы она чувствовала себя пленницей. Она ответила, что впервые за долгое время не чувствует себя таковой. И тогда он шагнул к ней. Это не было страстью с первого взгляда, не было пожаром, который сжигает всё. Это было медленное, осторожное сближение двух людей, которые долго шли друг к другу разными дорогами и наконец оказались в одной точке. Свеча погасла. В темноте остались только шёпот, дыхание и тепло.

Утром она ушла рано. Он не спал, когда она встала. Он лежал и смотрел, как она одевается, как поправляет волосы, как, обернувшись, улыбается ему так, как не улыбалась ещё ни разу. Потом дверь закрылась, и он остался один. Он лежал ещё долго, глядя в потолок, и думал о том, что в его холодном, расчётливом браке появилось что-то, чего он не планировал. Что-то настоящее. И это было опасно, потому что он привык не позволять себе слабости. Но, пожалуй, впервые за всё время он не жалел о том, что выбрал именно её.

Вечером он открыл дневник и записал:

«Петербург. Сентябрь 1898. Мариинский театр. Она танцевала бы, если бы не родилась принцессой. Я рассказал ей о Новосибирске, не называя его. Кажется, она поняла больше, чем следовало. Впервые не хотелось думать о заводах. Это опасно. Но, пожалуй, впервые за всё время я не жалею о том, что выбрал именно её».

Глава 32

Сеть

Конец сентября 1898 года принёс в Петербург первые настоящие холода. Ночи стали длинными и тёмными, по утрам на набережных лежал иней, а ветер с залива пробирал до костей, напоминая, что зима не за горами. Кирилл любил это время — не за погоду, а за то, что осень всегда возвращала его к столу, к бумагам, к размеренной кабинетной работе. Летние поездки, инспекции, торжества остались позади.