Читать книгу - "Механизатор широкого профиля - Арсений Громов"

— Первый вопрос, — сказал он. — Договор Осташинской МТС с колхозом «Путь Ильича», раздел об агротехнике. Травопольная система там вписана как обязательство обеих сторон. Вы это знаете?

— Знаю.

— Тогда вы понимаете, что вы сейчас предлагаете не агрономический спор. Вы предлагаете нарушение договорного обязательства, за которое отвечают директор МТС и председатель колхоза, а вовсе не бригадир. — Гринберг сказал это ровно, без всякого нажима. — Второй вопрос. На что вы ссылаетесь?

— На Мальцева.

— Замечательно. — Он даже слегка оживился. — На какую работу?

Я замолчал. Ссылаться мне было не на что.

* * *

Объясняю положение, в котором я тогда оказался: оно смешное и мучительное одновременно.

Про Терентия Семёновича Мальцева у меня было преимущество в тридцать лет. Его ещё только предстояло читать, цитировать и переписывать в учебники. Спор, который ещё не начался, для меня уже имел финал.

А предъявить я мог ровно три вещи.

Первое: под Шадринском с пятидесятого года существует опытная станция, созданная распоряжением Совета Министров. Это факт, его можно проверить.

Второе: сам Мальцев — лауреат Сталинской премии, полученной в сорок шестом году. Тоже факт.

Третье: этой весной Президиум Академии наук поручил группе учёных проверить, что там у него получается. Про это я слышал — от кого именно, я и тогда не мог бы объяснить, и Гринбергу так и сказал.

Печатной работы не было. Ни книги, ни брошюры, ни статьи в журнале. Всё это появится, и появится скоро, но осенью пятьдесят третьего в Костромской области сослаться было решительно не на что.

Я выложил ему все три пункта, как есть.

Гринберг выслушал, не перебивая, и потом сделал то, чего я от него не ждал.

Он согласился.

— Станция есть, — сказал он. — Премия есть. Про поручение Академии я тоже слышал — ещё в июне, в Костроме, на курсах. Всё это верно. — Он помолчал. — И всё это, Егор Кузьмич, к нашему полю никакого отношения не имеет.

— Почему?

— Потому что Мальцев работает на чернозёме. — Гринберг присел на корточки и провёл ладонью по борозде. — Зауралье, чернозём, глубокий гумусовый горизонт, другая структура, другая влага, другое всё. А у нас с вами вот это.

Он поддел пальцами комок и разломил его.

Внутри комок был двухцветный. Сверху сантиметра на четыре тёмный, а ниже — белёсый, серо-пепельный, будто золу подмешали.

— Подзол, — сказал Гринберг. — Дерново-подзолистая, кислая, гумусовый горизонт маломощный. Перенести систему с чернозёма на это — безграмотность, а вовсе не смелость, и человек, который вам скажет иначе, вам не друг.

Вот с этого места начался разговор, ради которого стоило искать его три недели.

— Илья Аронович. Я на систему и не покушаюсь. Я вам про эту борозду скажу.

Я взял лопату — я её принёс с собой, и Гринберг это, конечно, заметил, — и вырубил в стенке борозды ровный пласт.

Тёмного было на четыре пальца. Дальше шло белёсое.

— Плуг тут берёт на двадцать два сантиметра, — сказал я. — Тёмного слоя — двенадцать. Значит, каждую осень мы выворачиваем наверх десять сантиметров подзола и перемешиваем его с тем, что есть. Восьмой год. И восьмой год получаем четыре центнера, и удивляемся.

Гринберг не ответил.

Он взял у меня лопату — сам, без просьбы, — прошёл шагов двадцать вдоль борозды и вырубил ещё два пласта, в разных местах. Потом присел, растёр, понюхал и посидел на корточках дольше, чем требовалось.

— Диагноз ваш верен, — выговорил он наконец.

— Значит…

— Ничего не значит. — Он встал и отряхнул колени. — Диагноз верен, а лекарство вы предлагаете не то. Вы знаете, что делают с такой почвой по науке?

— Знаю. Известкуют и вносят органику.

— И углубляют пахотный слой, — прибавил Гринберг, — но исключительно вместе с органикой либо с запашкой сидерата. Люпин, сераделла. Углубить без навоза — это то же самое, что вы делаете сейчас, только глубже и добросовестнее.

— Извести у нас нет.

— Нет.

— И навоза нет. Навоз лежит под фермой четвёртый год и никуда не вывозится, потому что за вывозку навоза нет графы в сводке.

— Вот, — сказал Гринберг, и это было первое слово, которое он произнёс с чувством. — Вот именно. Известь надо возить из-под Солигалича, а фонды на неё дают тем, кто уже показал прибавку. Навоз лежит и горит. Люпин у нас никто не сеет, потому что семена люпина надо где-то взять, а взять их негде. И вы, Егор Кузьмич, всё это знаете не хуже меня, поэтому давайте перестанем перечислять, чего у нас нет, и решим, что мы можем сделать в этом сентябре при том, что у нас есть.

* * *

Того, что мы могли, было немного.

Углубить пахотный слой мы не могли: без органики от этого будет только хуже.

Известковать не могли: извести нет и в этом году не будет.

Сидерат посеять тоже не могли: семян нет, и осень на дворе.

Могли мы одно. Мы могли перестать делать хуже.

То есть не переворачивать пласт. Пройти Гарь безотвально — рыхлить, оставив тёмный слой сверху, а белёсый внизу, там, где он и лежит, — и не трогать её так один год, до тех пор, пока не появится навоз.

Это не система и не метод. Это, если называть вещи своими именами, воздержание.

— Прибавки в первый год не будет, — предупредил Гринберг. — Может, и во второй не будет. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Первым, что вы получите, — сорняки. При безотвальной обработке семена сорняков остаются в верхнем слое и всходят. Овсюг, осот. Их придётся резать лущильником, а лущильника у вас, я подозреваю, тоже нет.

— Дисковый есть один, на всю МТС.

— Значит, будете просить. — Он снял очки. — Теперь про бумагу.

Вышло коротко.

— Подписать я вам ничего не могу, — объявил Гринберг.

— Понимаю.

— Нет, — сказал он. — Вы не понимаете, и я объясню, чтобы у вас потом не осталось на меня обиды, которую вы будете носить и не высказывать.

Он сложил платок и убрал во внутренний карман, и делал это долго.

— Я в пятьдесят первом году написал в область бумагу. Про семенной материал, про то, что он по району вырождается и через три года это скажется на урожайности.