Читать книгу - "Механизатор широкого профиля - Арсений Громов"

class="p1">Он ждал, пока все разойдутся, и подошёл, когда во дворе остались я да сторож.

— Егор Кузьмич. Мне бы бумагу от вас, ежели можно. Одну.

— Какую бумагу?

— В правление. Чтоб отпустили. — Он смотрел мимо меня, на ворота. — Я в оргнабор записался. В Ярославль, на строительство. Набирают до двадцатого.

Я стоял и молчал, а он объяснял дальше, спокойно и по порядку, как объясняет человек, который всё уже решил и теперь только доводит дело до конца.

Вербовщик был в районе в понедельник. Берут с шестнадцати. Договор на два года, общежитие и спецовка. Налог на двор при этом снижают вдвое, а по возвращении колхоз обязан дать работу.

А от колхоза требуется одна бумага — согласие правления.

— Санька. Ты из-за вчерашнего?

— Нет, — сказал он.

И это была неправда, и мы оба это знали, и оба знали ещё и то, что он сказал бы ровно так же при любом моём вопросе, потому что шестнадцатилетнему человеку неизмеримо легче уехать на два года в чужой город, чем один-единственный раз произнести вслух, что его при людях обидели.

Отговорить его я мог, и знал даже, как именно: сказать про будущий год, про то, что прицепщиков со временем переведут в штат, про то, что с окладом в семье всё повернётся иначе, — и в довершение пообещать ему машину, не сразу, а через год, и обещание это я бы сдержал, потому что через год оно уже ничего мне не стоило бы.

И не сказал я ничего из этого.

Отчасти потому, что уговаривать человека остаться там, где ему сказали, что он никто, — это второй раз ему то же самое и сказать.

А отчасти — и вот это я про себя понял только зимой — потому, что мне было легче подписать бумагу, чем каждый день видеть во дворе живое напоминание.

Записку Кобылину я написал при нём, тут же, на подоконнике в конторе.

Писал я её десять минут и переписывал дважды: первый вариант вышел казённый, второй жалостливый, и оба были противны. В третьем я написал только то, что Гущин Александр Никитич, шестнадцати лет, с июля работал прицепщиком в бригаде № 2, зарекомендовал себя хорошо, взысканий не имеет, и правление просит не препятствовать.

Подпись. Бригадир тракторной бригады № 2 Ветлугин.

Кобылин подписал согласие через день, не задав ни одного вопроса, потому что одним ртом в колхозе меньше.

Уехал Санька двадцать первого, с обозом до станции, и обоз этот шёл мимо усадьбы МТС в половине седьмого утра, и я в это время был во дворе и слышал, как он идёт.

Провожать я не пошёл, и объяснения у меня нет ни одного такого, которое мне самому нравилось бы.

Мишка потом рассказывал, что Санька всем во дворе объяснял, будто собирался давно и только ждал набора, и что мать его плакала на обозе в голос, а он при этом смеялся и всех успокаивал, и что в Ярославле, между прочим, дают общежитие, спецовку и сапоги, и что вернётся он через два года мастером.

Восьмого человека в бригаде номер два с того дня не было.

Прицепщика мне обещали прислать к весне и прислали в апреле, и был это другой мальчишка, и работал он ничуть не хуже.

А тетрадь осталась, и правила работали, и через месяц бригада моя вышла первой по кусту, и всё, что я в этой главе описал как провал, задним числом выглядит как разумная переналадка с одной досадной потерей.

Я эту версию слышал не раз и однажды сам чуть в неё не поверил.

Только вот какая штука. Сорок шесть гектаров мы наверстали за неделю. Корпус плуга Спиридон заварил за день. А про то, что прицепщик — работа, которую может делать кто угодно, шестнадцатилетний человек услышал ровно один раз, и никакая тетрадь этого не отменяет.

Лыков, между прочим, тогда же сказал мне ещё кое-что, о чем я вспомнил только в октябре.

Он сказал:

— А ты, Егор Кузьмич, всегда так будешь? Сперва сделаешь, потом посчитаешь?

Глава 15

«Зябь по-своему»

Илью Ароновича Гринберга я увидел впервые стоящим на коленях посреди поля.

Было это двадцать второго сентября, на Гари — дальнем клину «Пути Ильича», восемнадцать гектаров, — и стоял он на коленях в свежей борозде, в чистом плаще, в круглых очках на шнурке, и растирал между пальцами щепоть земли, и нюхал её.

Ботинки у него были чищеные. В поле. В сентябре.

— Илья Аронович?

Он поднялся, отряхнул колени ладонью и посмотрел на меня снизу вверх: росту в нём было мне по плечо.

— Ветлугин Егор Кузьмич, бригадир второй тракторной. — Вопросительного в этом не было ничего. — Мне про вас говорили трижды и все три раза по-разному.

— А вам меня как описали?

— Первый раз — как штрафника. Второй — как выскочку. Третий — как счётчика, который лезет не в своё дело. — Гринберг снял очки и стал протирать их платком. — Меня, строго говоря, интересовало только третье.

Про то, зачем я его позвал, он не спрашивал. Он и так стоял на том самом месте, ради которого я третью неделю искал, где его перехватить.

Гарь — восемнадцать гектаров за оврагом, на песчаном взлобке.

Она даёт четыре центнера с гектара восьмой год подряд. Не пять и не три — четыре, с постоянством, которое само по себе должно было кого-нибудь насторожить. Её пашут вместе со всем клином, сеют вместе со всем клином, и восьмой год снимают с неё вчетверо меньше, чем с соседнего Заречного.

В книгах у Клавдии Никитичны она проходит одной строкой и никого не интересует, потому что восемнадцать гектаров при семистах — это два с половиной процента, а два с половиной процента в отчёте не видны.

Я эту строчку нашёл в июле и думал про неё всё лето.

— Илья Аронович. Посмотрите борозду.

— Я её уже посмотрел, — сказал Гринберг. — Пятнадцать минут назад, до вашего прихода. Может быть, вы всё-таки скажете, чего хотите, а я скажу, чего нельзя.

Весь дальнейший разговор шёл ровно в этом порядке и ни в каком другом, и это важно. Гринберг говорил длинно, аккуратно и с оговорками, каждая из которых была по делу, а я отвечал коротко, за неимением чего говорить длинно.

— Хочу вспахать её этой осенью без отвалов.