Читать книгу - "Механизатор широкого профиля - Арсений Громов"

в должности бригадира я провалил полностью и по собственной вине.

Рассказывать про него буду подробно, потому что из всего, что я в тот год сделал, эта ошибка обошлась дороже всего, — и обошлась она, что важно, не мне.

Четырнадцатого сентября бригаде номер два надлежало приступить к подъёму зяби. За бригадой числилось одиннадцать машин, на ходу было восемь, людей — восемь же, и до заморозков нам следовало поднять тысячу девятьсот гектаров по четырём колхозам куста.

Я к этому дню готовился двое суток: сидел с картой куста, мерил расстояния между участками, выписывал из журнала, у кого какая выработка за лето, — и к вечеру тринадцатого у меня был готов расклад, которым я, помню, очень гордился.

Утром я вышел с ним во двор.

— Значит, так. Пустошинский клин — Игнат Матвеич. Он тяжёлый, с камнем, а у Матвеича за лето ни одной поломки и качество лучшее по бригаде.

Тюрин кивнул. Он вообще был человек, у которого никогда не поймёшь, доволен он или нет.

— Ближние ровные — Лунёв и Плахин. У вас выработка выше.

— А рука грубее, — сказал Плахин.

— И рука грубее. На ровном это неважно.

Плахин пожал плечами — согласился.

— Пров Данилыч. Ты идёшь на пятнадцатую.

Во дворе сделалось тише на одну ступень, и я этой ступени не заметил.

— На пятнадцатую, — повторил Лыков.

— Она мощнее. На дальнем плече даст больше.

Лыков помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы человек успел передумать, а я не передумал.

— Ну, на пятнадцатую так на пятнадцатую, — сказал он и пошёл к машине.

И вот тут Санька Гущин, шестнадцати лет, прицепщик, спросил при всех и совершенно нормально, без всякого вызова:

— Егор Кузьмич, а мне к какой?

Я в ту минуту смотрел в свой листок и считал, успеет ли Лунёв до обеда закрыть загонку.

— Куда поставят, — сказал я. — Прицепщик — работа, которую может делать кто угодно.

Двор помолчал секунды две и разошёлся.

Теперь объясняю обе свои ошибки. За один день я успел сделать их две, и обе — на пустом месте.

Первая. Трактор в те годы не был единицей техники. Трактор был человеком. «Лыковская машина» — не фигура речи. Это факт, известный в округе всякому: Пров Данилыч на ней с сорок седьмого года, он её зимой перебирал своими руками, он знает, на какой передаче она греется и с какого боку подтекает. Отдай её другому — через месяц она будет чужая, а через два ничья. Я снял с человека машину при всех и не объяснил даже, за что. Да и не за что было. «Пятнадцатая мощнее».

Вторая ошибка стоила дороже, и о ней ниже.

* * *

Корпус плуга Тюрин оборвал на Пустошинском клину около полудня.

Сентябрьская пахота слышна за версту и слышна ровно: дизель тянет на одной ноте, и, покуда эта нота держится, у бригадира внутри тихо. Ломается она первой, раньше, чем прибежит прицепщик. В тот день нота оборвалась в двенадцатом часу, и оборвалась она нехорошо — не заглохла, а споткнулась и пошла на холостых.

Я пришёл, когда плуг уже вытащили из борозды и положили набок. Корпус был отломан по стойке. Отломан начисто.

— Камень, — сказал Тюрин. — Вон он лежит, а вон и след от него на лемехе, ежели интересно. Я на него аккурат серединой борозды и вышел.

Камень торчал из борозды сантиметров на пять и был серый, гладкий и совершенно спокойный.

Через час подъехал Плахин. Он кончил свою загонку и от нечего делать поехал глянуть. На камень он посмотрел как на знакомого, которого не ждал тут встретить.

— Дык он тут всегда лежал, Егор Кузьмич. Он тут, я так думаю, подольше нашего колхоза лежит.

— Всегда?

— Я тут в прошлом годе пахал, — сказал Плахин. — С осени ходил смотреть, где он. И по весне ходил. Он к дороге ближе метров на восемь, чем кажется. Я его обхожу, борозда там кривая. Аким Прохорович мне за неё выговаривал.

Тюрин слушал молча, а потом сказал то, что у него говорится вместо ругани:

— Значит, так. Ты, Плахин, знал. А я не знал.

— Дык меня и не спрашивал никто, Игнат Матвеич. Я бы сказал.

И вот это было чистой правдой и никакой не отговоркой.

Не спрашивали. Расклад я объявил утром, за пять минут, глядя в свой листок. Вопрос «кто где раньше пахал» в листок не помещался. Я его туда не вписал.

Корпус мы меняли три часа.

Лунёв в это время кончил свою загонку и стоял. Я нашёл его на меже — он сидел на гусенице и курил, и машина у него была заглушена.

— Николай. Ты чего стоишь?

— Кончил загонку, и вторую кончил. Тут больше нечего, тут всё.

— А на Заречное?

— Дык меня туда не ставили. Меня ставили сюда, я сюда и пришёл, и сделал что велено.

— Я тебе сейчас ставлю.

— Сейчас поеду, — согласился он и с места не тронулся, пока я не отошёл.

Упрямство это было или точность, я так и не решил. Человек двадцать лет учился не делать лишнего, покуда не велят, и учился не зря: за переезд ему не начисляли.

Всего за четырнадцатое сентября бригада номер два подняла сорок шесть гектаров при плановых восьмидесяти.

Сводку я писал вечером, и вышла она короткая: сорок шесть, оборванный корпус и восемь человек, которые за целый день ни разу ко мне не подошли.

А про вторую свою ошибку я сообразил ещё позже, часов около десяти, когда прокручивал утро заново.

Фраза эта в той жизни, из которой я приехал, не значила ровно ничего. Она значила: должность неквалифицированная, привязки к машине нет, ставим по обстановке. Я такое говорил сотни раз, и мне такое говорили, и никто не обижался, обижаться было не на что.

Тут она означала другое.

Тут она означала: ты никто.

Понял я это по одной мелочи: после тех слов во дворе на две секунды стало тихо, и тишина была той же плотности, что тремя днями раньше, когда зачитывали приказ о моём назначении.

Только та стояла против меня, а эта — за Саньку.

* * *

Ночь с четырнадцатого на пятнадцатое я просидел в конторе с журналами работ.

В конторе МТС по ночам холодно и пахнет мастикой и остывшей печкой. Лампа