Читать книгу - "Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин"

желудком и он ходил вниз пить воду, если ночью в темноте человек привычно опирается на перила левой рукой, ровно у двенадцатой ступени, переносит на нее вес, чтобы не оступиться на крутом изломе, балясина под рукой может податься.

Перила в этой точке проваливаются. Человек теряет равновесие. Дальше падение по двенадцати узким ступенькам лбом вниз, и перелом шейного позвонка.

Очень убедительная версия для полиции, если не учитывать, что прут кто-то расшатал специально, чтобы создать впечатление неловкого падения.

Я достал «Никон Ф2» с макрообъективом «Никкор» пятьдесят пять миллиметров, с которым удобно работать с мелкими деталями и снял двенадцать кадров. Болт со всех ракурсов, царапины на металле, гнездо, шов между балясиной и поручнем, общий план ступени.

Черно-белая «Кодак Три-Икс», вспышка в потолок, чтобы свет лег рассеянно. Каждый кадр с линейкой в кадре для масштаба.

Сошел вниз. Кэрол стояла в дверях кухни с кружкой чая в руках.

— Нашли что-нибудь? — спросила она спокойно.

— Возможно, — сказал я. — Кэрол, скажите, к вам в последние дни перед смертью Генри не приходил кто-нибудь по дому? Сантехник, электрик, кто угодно?

Она задумалась.

— Был… в среду на той неделе. Газовая компания. Сказали, что плановая проверка, по всему кварталу. Парень в форме, минут двадцать ходил, смотрел трубы. Я не следила за ним.

— Он был один?

— Да. Я предложила ему кофе, он отказался.

— Вы не помните его имя?

— Я не записывала. У него был бейдж на груди.

— А до этого никого не было?

— Нет, больше никого. Точно никого.

Я кивнул. Кэрол смотрела на меня внимательнее, чем раньше.

— Это был не несчастный случай, да? — спросила она тихо.

Я секунду смотрел на нее. Сказать ей правду сейчас означало выдать тайну следствия, она могла рассказать другим, и через сутки об этом узнает половина города.

Но промолчать привело бы к тому что она долгими ночами в одиночестве задавала бы себе тот же вопрос. Я выбрал пока промежуточный вариант.

— Я пока не могу ничего утверждать, миссис Уинстон. Но я бы попросил вас об одной услуге. Не говорите пока никому, ни родне, ни сослуживцам Генри, ни тем более кому-либо из его конторы, о том что у вас сегодня был агент Бюро. Скажите, если спросят, что приходил страховой агент по полису. Это очень важно. Это для вашей безопасности.

Она чуть-чуть побледнела и медленно кивнула, понимая смысл моих слов.

— Хорошо.

— Можно мне посмотреть его кабинет?

— Наверху, налево.

Кабинет Уинстона оказался маленькой комнатой в десять футов на двенадцать, с одним окном на задний дворик. Темно-серый металлический стол «Стилкейс» с откидной крышкой, такие массово стояли в правительственных конторах, у нас тоже полно таких.

Может, методичный Уинстон забрал его домой с разрешения начальства, выкупив по бросовой цене. Картотечный ящик на два отделения.

Пишущая машинка «Оливетти Леттера 32» на отдельной подставке, в чехле. Полка с книгами по бухучету и налогообложению.

На стене календарь за семьдесят третий год, открытый на январе, с расчерченными квадратами дней.

На столе аккуратные стопки бумаг, каждая подписана карандашом на маленьком ярлычке: «к оплате», «отчеты за ноябрь», «налоговая», «личное». Уинстон был из тех людей, у которых все на своем месте.

Каждый листок знает свое место с того момента, как лег на стол. Такой порядок выдает определенный склад ума, методичный, дисциплинированный, склонный замечать мелкие несоответствия.

Тот склад ума, из которого получаются хорошие бухгалтеры внутреннего аудита и очень опасные свидетели.

Я открыл нижний ящик стола.

Там лежала конторская книга, стандартная «Нэшнл 56–231», в синей коленкоровой обложке, какими пользовались бухгалтеры по всей стране. Личный рабочий журнал.

Не служебный, тот остался в комитете, а его собственный, домашняя копия, для подстраховки.

Я открыл на последних страницах.

Аккуратный мелкий почерк, четкий, без помарок, черной шариковой ручкой «Паркер 45». Колонки дат, краткие пометки.

Дисциплина, доведенная до автоматизма. Я просмотрел декабрь, там была рутина, проводки, согласования, контрагенты комитета. Перешел на январь.

Одна из последних записей в самом начале месяца:

«CTB, счет 7–7142-Н. „Голден Стейт Сервисиз“. Нет в реестре контрагентов. Запрос Стивенсу, вн. почта».

«Каррибиен Трейд Бэнк», транзитный счет, фирма с названием, от которой за милю веет Калифорнией, но не отмеченная среди утвержденных подрядчиков комитета. Уинстон заметил ее при сверке и сразу, в тот же день, отправил служебный запрос своему куратору, Стивенсу, через внутреннюю почту.

Дальше запись покороче: «Стивенс разговор. Дело закрыто». Последнее слово подчеркнуто два раза.

Резкие черты, ручка вдавливалась в бумагу сильнее обычного, сразу видно, что это сделано резким и твердым прочерком пера. У человека, который ведет журнал ровно и аккуратно три года подряд, такое подчеркивание не случайно.

Оно означает, что ему приказали закрыть это дело и отойти в сторону, он так и сделал для отчетности. Но для себя пометил, что тут что-то нечисто.

Через пару дней после этой записи о том что «дело закрыто», Уинстон спустился ночью на кухню и упал с лестницы.

Я перелистнул назад, проверил еще раз. Записей по «Голден Стейт» больше не было. Дальше уже девственная чистота.

Вот только эта чистота, как я почуял, ровно в это же время, в начале января, наверняка как-то вписалась та самая история, о которой в последние месяцы говорила вся Америка. В декабре только что закончились слушания по Уотергейту.

Взлом штаб-квартиры демократов в июне семьдесят второго, пятеро арестованных в комплексе, ниточки от них вели куда-то в комитет по переизбранию. Газета «Вашингтон пост» каждую неделю печатала новые имена.

По всему городу суета, у всех нервы, все пишут бумаги, что-то сжигают или прячут, заметают следы. Никто не смотрит на тихих бухгалтеров.

Все смотрят на политиков. Идеальная декорация, пока пресса и следствие приковано к Уотергейту, у того, кто сидит в финансовой машинерии комитета, появляется удобное время вычистить лишние счета.

И вот один такой счет заметил методичный человек по фамилии Уинстон, направил служебную записку наверх, и всего через двое суток лежал у подножия собственной лестницы со сломанной шеей.

Я уже собирался закрыть журнал и сунуть его в портфель, когда взгляд зацепился за запись чуть выше.

Она была написана до последней записи. Между служебной отметкой о запросе Стивенсу и записью о разговоре с ним. В тот же день, когда Уинстон уже сделал запрос наверх и ждал ответа. В промежутке между «я отправил» и «мне велели закрыть».

Запись была короткая и странная на фоне всех остальных. Не служебная пометка,