Читать книгу - "Стражевый компас - Ксения Журавская"

— из кабины злосчастной «Звезды Лилеи».

Марко не стало через три дня… Он так и ушёл, не приходя в сознание.

Того летателя не винил — винил себя: что был за рулём, что не успел развернуться, что Марко не стало из‑за меня. Умом понимал: это фатальная случайность, трагическая ошибка. Но чувство вины разрывало меня на кровавые куски.

Кто‑то сказал, что случайности неслучайны. Жаль, что некоторые из них происходят с дорогими для нас людьми.

После потери Марко ходил в лазарет и навещал того парня каждый день, а вечером напивался до беспамятства в ближайших барах. Кроме меня к нему никто не приходил.

Он молча лежал и обречённо рассматривал потолок. В следующий месяц, когда с него сняли гипс, выглядел как иссохшая мумия. Помогал ему расхаживаться, приводя в тонус дистрофичные мышцы.

Он знал, что под тем летуном погиб мой друг, — и это омрачало наше общение. Его, как и меня, уничтожала вина.

Ужасная трагедия связала меня и этого парня крепкой нитью. Я видел в нём Марко и всей душой желал загладить вину перед ним.

Надеюсь, на небесах он всё видит…

Так в моей жизни появился Элай Баркли — тот самый летатель из «Звезды Лилеи».

Тогда я ещё не знал, что Баркли был летателем высшей звезды, номер один своего поколения.

Это тот пузатый конструктор‑инженер всеми силами стремился угодить монаршей особе и состряпал летун с огромными просчётами. Но ответил за всё Баркли. На службе его не восстановили — списали как ненужного. Всю вину за аварию свалили на него. Вдруг оказался ненадёжным, запорол такой блестящий проект самого императора — а император таких промахов не прощал. В личном деле поставили печать: «К дальнейшей службе не годен».

После выписки Элай сорвался словно с цепи: беспробудные пьянки, продажные женщины, ссадины на лице от беспорядочных драк. И эта дурацкая привычка постоянно курить.

Как друг — а я считал себя таковым — чувствовал ответственность за него. Хотя самому нужно было решать затянувшуюся проблему с употреблением зерновой. Нам обоим необходимо было выбираться из этого дерьма и жить дальше.

Элаю нужна новая цель, новая работа, а мне…

После случившегося Баркли, как прокажённого, никуда не брали. Хотел ему помочь, но не знал чем.

Очередной приступ тоски по Марко навёл на мысль: «Может, Элая в Ловцы?»

На первый взгляд — просто, но не совсем. Все Ловцы в ордене были призванными. Их никто не искал, не высчитывал — они приходили сами: кто‑то ошибался дверью, кого‑то эта дверь привлекала своей необычностью, кто‑то видел её во сне. У каждого был свой путь к дверям ордена Ловцов.

В один из дней решил проверить Элая на «пригодность». Повод придумал подходящий — передать письмо одной эйри.

Мы подъехали к главному Деловому Дому в центре Димерстоуна, где располагались конторы ведущих фирм столицы. Там прописался и основной орденский отдел.

На первом этаже Дома ровным рядом выстроились тринадцать одинаковых входных арок. Обычные люди, проходя мимо, видели только двенадцать. Две из них имели одинаковый адрес. На письме красовался именно он.

Сославшись на головную боль, попросил Элая передать депешу в нужные руки. Он молча взял конверт и отправился в сторону дверей — а я напряжённо наблюдал, какую выберет.

Элай остановился между ними и задумался, сверил адрес на конверте и поднялся по ступеням. На звонок вышла Кларисса. Я облегчённо выдохнул: Элай выбрал свой путь.

Но как сообщить ему о нас, Ловцах? Подумает, что я окончательно свихнулся. Такие разговоры на трезвую голову тяжело начинать — пригласил в бар пропустить не более трёх шотов.

Начал в общих чертах, но он остановил меня на полуслове:

— Горди, не надо так издалека. Когда меня посекло стеклом в кабине, я потерял много крови и в полуобморочном состоянии увидел Марко. Он лежал под крылом летуна, и его тело обвивал светящийся кокон. Тогда я подумал, что мне померещилось. Но в лазарете, когда ты всё‑таки засыпал, Марко светился. Я не из тех, кто задаёт вопросы. Захочешь рассказать — расскажешь. Если нет — знать не стоит.

И замолчал.

На моё предложение стать одним из нас он молча кивнул, соглашаясь. Ему нечего было терять.

Через месяц Элая посвятили в Ловцы…

* * *

Адрес, который прорыдала в связник, нашли быстро. Мы с Ратисом проехали сквозь арку и оказались в тупике. На снегу, уткнувшись друг в друга, лежали Элай и та странная девушка. Возле стены дома валялся незнакомый парень.

Услышав наши шаги, Ивана подняла голову, посмотрела на нас словно сквозь туман — и отключилась. Не теряя ни секунды, мы оказались возле них. Девушка была цела, но находилась в шоке. А Элай… весь в крови.

Ратис удивлённо поднял на меня глаза.

— Ранение от огнестрела, — заключил штатный лекарь.

— Огнестрел?! Откуда?

Я перевёл внимание на валявшегося парня и, чтобы не пропустить ни одной детали, медленно направился к нему. Огнестрел лежал недалеко — значит, принадлежал ему. Откуда у этого молокососа такое опасное оружие? Оно запрещено для свободного ношения, и каждое находится на жёстком учёте.

Пришёл к выводу, что Баркли не ожидал такого исхода и не успел в полную мощь сконцентрировать эфир. Но и преступнику нехило досталось от Элая.

Вызвал Деберга — пусть поработает с этим мальцом и всё про него разузнает.

По телу пробежала дрожь. Где‑то рядом находился проводник. Белый ворон порхал неподалёку и ждал… Только чего? Инициации ведь не было — или…?

Обернулся, но никого не заметил. «Так, надо срочно узнать, что здесь произошло», — подумал я.

Ребята Деберга прибыли быстро и забрали подозрительного незнакомца с огнестрелом.

Элая и девчонку в лазарет не повезли: Баркли — из‑за эфира, Стужеву — из‑за ненадобности. В контору тоже нельзя — возникнет много вопросов. Оставался особняк Баркли.

С Ратисом мы затащили Элая и девушку в спальню. Стром остался дежурить до полной стабилизации состояния Баркли.

Девушка пришла в себя на следующий день. Её восстанавливали успокоительным и общеукрепляющим. Через три дня Ратис оставил лечение на Стужеву. Он с полной уверенностью сообщил, что потоки Баркли стабилизированы, скоро он придёт в себя — и делать ему здесь больше нечего.

Ивану я пока ни о чём не спрашивал.

Глава 17. Кома

Голоса незнакомых парней доносились как будто издалека, но среди всей какофонии звуков выделялись озабоченные фразы Варда, встревоженные — Ратиса. И… Деберга?

Многочисленные шаги слышались с разных сторон. Кто‑то подошёл. Я попытался