Читать книгу - "Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов"

пулемета «Максим», установленного на треногу на случай воздушной атаки. Бойцы загудели. Кто-то одобрительно хмыкнул, кто-то качал головой. Вербицкий побледнел, дернул щекой, но не нашелся, что ответить. А Панасюк продолжил, обращаясь уже к Ловцу, который как раз вышел из командирской землянки и наблюдал за происходящим, прислонившись к ближайшему от костра сараю.

— Товарищ майор знает, что я говорю правду. Фашисты не братья нам. Никаких «братьев-пролетариев» там нет. Там захватчики и оккупанты. И их надо беспощадно уничтожать, чтобы прогнать с нашей советской земли.

Ловец подошел ближе. Он смотрел на огонь. И в его глазах отражались пляшущие языки пламени. Он чувствовал, что сейчас должен вступить в разговор, но хотел дать бойцам высказаться.

— А я, товарищи, когда недавно в разведке был, — раздался голос еще одного бойца, десантника, сидевшего на ящике. — Мы на переднем крае языка брали. Да заодно пришлось прирезать двоих по-тихому. Так у них в карманах тоже политические листовки лежали. Там написано по-русски было: «Красные солдаты, переходите к нам, у нас вас накормят, обогреют, дадут землю и свободу». А у самих — вшей полным-полно, жрать нечего, даже кони дохлые в лесу, где они стоят, все объедены. А они все равно не собираются сдаваться, потому что считают себя хозяевами, а нас за варваров держат.

— Вот именно, — кивнул Панасюк. — Они лезут и упорно воюют, потому что им Гитлер говорит: «Вы — высшая раса, вы имеете право на жизнь, а русские — недочеловеки». И они в это верят. Мы им тычем своим интернационализмом, а у них перед глазами — наша земля, которую они хотят забрать себе. А нас всех они собираются поубивать.

Вербицкий попытался перехватить инициативу:

— Товарищ старшина, вы не правы. Интернациональная солидарность — это основа ленинского наследия. Мы не можем отказываться от нее только потому, что сейчас нам тяжело. Мы должны…

— Товарищ комиссар, — перебил его Ловец, делая шаг вперед. — Я хочу задать вам один вопрос.

Он подошел к костру и остановился напротив Вербицкого. Бойцы притихли, чувствуя, что разговор становится серьезным, раз вмешался сам командир отряда.

— Товарищ комиссар, вот вы сказали, что простой немецкий солдат — это обманутый рабочий. Но вы видели их лица, когда они идут в атаку? Они орут за свой фатерланд, в их глазах — ненависть. Они — не жертвы обмана. Они сознательно идут убивать нас и наших женщин, детей, стариков. И простого немецкого солдата не останавливает то, что он, допустим, пролетарий или крестьянин. Его интересует только одно — убить как можно больше русских, чтобы забрать себе наши земли и ресурсы.

Вербицкий открыл рот, чтобы возразить, но Ловец перебил его:

— Я был в немецком тылу на оккупированных территориях. Я видел, что они делают с мирным населением. Я видел сожженные деревни. Я видел трупы мирных, сожженных заживо, видел повешенных партизан, растерзанных женщин и расстрелянных детей. И я спрашиваю вас: где здесь братство пролетариев, товарищ комиссар? Где здесь классовая солидарность?

— Но, товарищ майор, — возразил Вербицкий, и в его голосе послышалась растерянность, — мы не можем отказываться от интернационализма… Мы строим новое общество, где не будет наций и социальных классов, а будет только единое братство трудящихся всего мира. Это программа нашей партии…

Попаданец перебил. Вспомнив один любопытный документ, когда-то попавшийся ему на глаза в какой-то исторической статье, он спросил:

— Вы что же, не читали декабрьскую директиву Главного Политуправления Красной Армии о том, что лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» следует убрать из наших военных газет, заменив его лозунгом «Смерть немецким оккупантам!» Так, кажется, там было сформулировано?

— Читал, — кивнул Вербицкий. — Но там имелось и одно важное дополнение. В третьем пункте говорилось, что лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» по-прежнему актуален, если речь идет о нашей пропаганде для немецких солдат, чтобы они переходили на нашу сторону.

Бойцы зашумели. И Ловец почувствовал, что напряжение достигло предела. Он поднял руку, призывая всех к тишине.

— Товарищи бойцы, — проговорил он спокойно, — не шумите.

Он обвел взглядом сидящих у костра.

— Комиссар Вербицкий говорит о том, что правильно с точки зрения политики партии. Он честно делает свою работу. И я знаю: он искренне верит в то, что говорит. Но, — Ловец сделал паузу, — я не согласен с ним в одном: мы не можем воевать по учебникам, созданным на основе событий Гражданской войны. Мы должны исходить из сложившейся реальности.

Он снова повернулся к костру, глядя на огонь, но продолжал говорить.

— Немцы, которые воюют с нами, уже не те, которые были во времена войны в Испании, где проявлялся тот самый интернационализм. Это — закоренелые фашисты, чьи мозги давно промыла гитлеровская пропаганда. Против нас немцы, которые решили, что они имеют право уничтожать русских, потому что мы, с их точки зрения, неполноценные восточные варвары, которые не имеют права на существование. И объяснять немецким солдатам, что они не правы, мы будем, побеждая их на поле боя. Мы не можем жалеть тех, кто пришел убивать наших людей и забирать наши земли. И если немецкий рабочий решил, что он воюет за идеи Гитлера, то для него мы — не братья. Мы — враги. И мы будем убивать немцев до тех пор, пока не победим их окончательно, вышибив из них все гитлеровские идеи вместе с мозгами.

Вербицкий хотел что-то возразить, но Ловец властно поднял руку и продолжил:

— Потому я призываю видеть разницу между теорией и жизнью. Теория говорит: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». А жизнь учит, что немец идет тебя убивать. И в этот момент для тебя не важно, что он пролетарий, крестьянин или буржуй. Важно только одно — он враг. И если ты будешь думать о том, что он, возможно, просто обманутый немецкий рабочий, то ты не успеешь выстрелить. И тогда он убьет тебя первым. Потому что он уже выбрал свою сторону, когда пошел воевать с нами.

Наступила тишина. В костре трещали дрова. Бойцы смотрели на Ловца, и в их глазах читалась та самая вера в своего командира, которую не могли дать пафосные слова Вербицкого.

— Товарищ комиссар, — продолжил Ловец, — я не говорю, что вы не правы. Я говорю, что ваша правда — для другого времени, для другой войны, для прошлой, для гражданской. А здесь и сейчас, воюя с этим новым врагом, мы должны говорить: «Бей фашиста,