Читать книгу - "Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов"

Полина вышла из палатки и пошла к следующей. За ней, как тень, двинулся Афганец. Пес откуда-то появился, вильнул хвостом и пошел рядом, словно знал, что она сейчас будет обходить всех остальных бойцов отряда.

— Ты тоже со мной? — спросила она овчарку. — Хочешь проверить, все ли здоровы?

Пес посмотрел на нее умными глазами, давая понять, что собирается ее охранять. Потому что чувствует: враги близко.

* * *

Утро над Кривым болотом вставало медленно, неохотно. Туман все еще висел над водой, цепляясь за коряги, застревая в кустах, превращая мир в бесконечное серое марево. Бойцы собрались у большого костра, на котором на треноге был подвешен походный котел, а повар Алиханов, — по совместительству снайпер из отделения Чодо Баягирова, — раздавал горячую кашу, сдобренную тушенкой.

Кто-то сидел на пеньках и на бревнах, кто-то просто присел на корточки, грея руки над огнем. Кто-то, съев свою порцию каши, жевал сухарь, кто-то курил, пряча цигарку в ладони по диверсионной привычке, хотя опасности скрытного подхода неприятеля пока не было. Пахло дымом, болотной сыростью и прелой травой. А грохот канонады фронта, грохочущего за лесом, по-прежнему служил звуковым фоном.

Комиссар Вербицкий вышел вперед, встал так, чтобы его было видно всем. Он поправил фуражку и откашлялся. Правая его щека начала подергиваться, — тот самый нервный тик, который появился у него после боев в Мончаловском лесу зимой, когда они попали в окружение и несколько суток пробивались к своим по замерзшему болоту, теряя людей в снежной круговерти, где немцы косили их из пулеметов, а минометные мины рвали повозки с ранеными. Сам Вербицкий считал, что эта особенность появилась у него после того яростного боя, когда на его глазах немцы давили красноармейцев танками, а никаких противотанковых средств не осталось… Как бы там ни было, а с тех пор щека у комиссара подергивалась, если он волновался. Особенно заметно это становилось, когда он уставал.

Он глубоко вздохнул, стараясь унять внутреннее волнение, и начал:

— Товарищи бойцы! Товарищи командиры! Мы собрались здесь, в этом трудном месте, чтобы выполнить боевую задачу. Мы — бойцы Красной Армии! За нами — наша Родина! За нами — партия и товарищ Сталин! Мы не имеем права отступать, потому что… — он запнулся, щека дернулась, — потому что враг должен быть уничтожен!

Он говорил громко, с пафосом, но слова его звучали неестественно, как заученный текст, который он повторял сотни раз на митингах и собраниях. Голос его дрожал не то от волнения, не то от усталости. Вербицкий выглядел осунувшимся: под глазами залегли темные круги, щеки ввалились. На шинели — пятна болотной грязи, которую он не успел отчистить. Он держался прямо, но пальцы его левой руки судорожно теребили начищенную пряжку ремня.

— Товарищ комиссар, — раздался голос одного из бойцов. Это был тот самый сапер, с которым полчаса назад беседовала Полина о мокрых ногах. Он стоял, опершись на винтовку «СВТ-41», и смотрел на комиссара скептически. — Мы тут на болоте сидим. Кругом — трясина. Если немцы устроят авианалет, куда нам бежать?

Вербицкий вздрогнул. Щека его дернулась сильнее. Он обвел взглядом бойцов: многие смотрели на него с надеждой, но была в их глазах и тревога. И недоверие.

— Товарищ… э-э-э… — он замялся, не зная, как звать бойца. — Не волнуйтесь. Командование знает, что делает. Мы выполняем важное задание. Мы здесь — как заслон. И мы не дадим немцам сломить нас!

— Так мы здесь как заслон или как приманка? — спросил другой голос, молодой, почти мальчишеский. Рядовой Белкин, тот самый молодой сапер, у которого начался кашель и слегка поднялась температура, сидел на бревне, закутавшись в шинель, и смотрел на комиссара исподлобья. — Майор Епифанов сказал, что мы выманиваем немецких диверсантов. Значит, мы — приманка. А если немцев будет много? Если они пойдут не маленькой группой, а с подкреплением?

Говоривший закашлялся. А Вербицкий нахмурился. Его щека снова дернулась.

— Товарищ Белкин, — сказал он строго, — ты что, не веришь в победу? Товарищ Сталин сказал, что враг будет разбит. И немцев уже отбросили от Москвы. Наше дело правое. Ленин учил нас интернационализму…

— А при чем тут Ленин? — перебил Белкин, прокашлявшись, и в голосе его прозвучала горечь. — Мы на болоте. У нас еды на неделю. Боеприпасов — только на один бой. А немцы — вон они, рядом, за лесом. Мы слышим их стрельбу. Если они прорвутся и пойдут на нас всерьез, что мы будем делать?

Вербицкий побледнел. Его щека опять задергалась.

— Товарищи! — крикнул он, и в голосе его появилась та особенная дрожь, которая появляется у людей, когда они пытаются перекрыть правду сложившейся ситуации лозунгами. — Мы будем держаться за свою землю. Пусть и болото, но это наша земля! За нами — Москва! За нами — Сталин! Мы победим, потому что правда на нашей стороне!

Он говорил громко, с той особенной пафосной интонацией, которая, по его замыслу, должна была зажечь бойцов. Но слова повисли в сыром воздухе, как тяжелые камни. Кто-то из бойцов зевнул, прикрывая рот ладонью. Другой поправил мокрую портянку, которую сушил на палке у костра. Третий равнодушно помешивал угли в костре длинной палкой. Слова комиссара не зажигали — они были слишком правильными, слишком далекими от хлюпающей под ногами болотной грязи.

Вербицкий заметил это. Он придержал свою щеку рукой, чтоб не дергалась, и продолжил говорить:

— Мы должны помнить, что немецкий солдат — это не просто враг. Это обманутый рабочий и крестьянин, которого гитлеровское руководство заставило воевать против своих же братьев по классу. И если мы будем вести правильную политическую работу, если мы будем разъяснять им, что их настоящие враги — это капиталисты и фашистские вожди, то…

— То что, товарищ комиссар? — вдруг перебил его сильный голос.

Все обернулись. Говорил старшина Панасюк. Он стоял чуть подальше от костра возле пулемета, и смотрел на Вербицкого тяжелым, спокойным взглядом.

— То что? Неужели они, по-вашему, повернут оружие против своих вождей? — повторил Панасюк, и в его голосе послышалась глухая усмешка. — Пока мы им начнем объяснять про интернационализм, они нас перестреляют. Я, товарищ комиссар, этих «братьев по классу» в прошлом году под Смоленском видел. И этой зимой под Вязьмой. Они не братья. Они звери. И с ними надо говорить не лозунгами, а вот этим.

Он похлопал ладонью по стволу спаренного