Читать книгу - "Обратная сторона добра: повести - Сергей Николаевич Синякин"

вида мужичок, подошел к нарам, на которых лежал вернувшийся со смены Штерн, небрежно ткнул Аркадия в бок:

— Слышь, фраер, сгреби мослы, тебя пахан кличет!

Штерн сел, чувствуя, как ломит все тело. Лицо покрывала испарина. «Заболел я, что ли?» — тупо подумал он, но прислушаться к организму подсыльной ему не дал.

— Хорош блажить, — снова сказал этот захезанный шнырь, который хотел казаться битым жохом. — Канай в угол, с тобой побазарить хотят!

В углу на корточках сидел старик в темно-синем гражданском костюме. Рядом с ним корячились на корточках два мордоворота, шеям которых было тесно в рубахах. Пальцы всех троих синели наколками. Лицо у старика было удивительно интеллигентным. Аркадий Наумович не удивился бы, увидь он этого человека в своем институте. Впрочем, в зоне он тоже ничему старался не удивляться. Здесь можно было увидеть бывшего профессора, тискающего ночами романы и охотно чешущего пятки уголовному авторитету, у которого имелась лишь одна извилина, да и та блатарю была нужна лишь для того, чтобы пистолет при грабеже не выронить. И наоборот, порой зона являла странные типы гордых людей, которых не могли сломить ни издевки тюремщиков, ни многодневное содержание в БУРах.

— Присаживайся, — мирно предложил старик. — Поговорить надо.

Штерн понимал, что старичок держит масть С такими надо говорить без выпендрежа, обидится старичок — и всхрапнуть не удастся, в любой камере достанут. Поэтому он покорно опустился на корточки, внимательно глядя на старика. Тому поведение «политического» пришлось по душе, даже усмешка легкая тронула его тонкие синие губы.

— Аркадий Наумович Штерн, — сказал старик. — Я правильно излагаю?

— Все верно, — сказал Штерн. — Как у опера в анкете. А как мне к вам обращаться?

Блатаря он знал, это был знаменитый Седой, питерский законник, согласно воровскому обычаю инспектирующий зону по приговору ленинградского суда, отвалившего вору три года за заказную кражу. Седой был из правильных бродяг, против установленных правил не шел, если вору положено время от времени садиться на зону, то он не гнал гамму, делал все, как предписывает принятый им воровской закон.

— Андреем Георгиевичем меня от рождения кличут, — сказал Седой. — А базар у меня к тебе будет вот какой, Аркадий Наумович. Ты на месте аварии стратостата «Север» был?

— Был, — сказал Штерн, чувствуя, что его немного лихорадит — то ли от температуры, то ли от неожиданного волнения.

— Должок с тебя, — сказал вор.

— За что? — Штерна качнуло. — Я, что ли, в той аварии виноват был?

— Это мне без нужды, — сказал Седой. — Здесь ты со своими начальниками определяйся. А вот платиновую звездочку, что ты с этого самого стратостата заныкал, придется отдать.

— Какую звездочку? — недоуменно спросил Аркадий. — Андрей Георгиевич, побойтесь Бога! Откуда на стратостате платина? Вы хоть представляете, как он устроен?

— Ты мне марку не гони, — сказал уголовник. — Я тебя на работу нанимать не собираюсь. Сказал — значит знаю! Это ты гапонам можешь гнать дуру, я в легавке не работаю, у меня подсчеты другие.

— Не было там никакой платины, — с отчаянием сказал Штерн. — Честное слово!

— Я ведь тебя на понт не беру, — сказал Седой. — А потому ты мне гусей не прогонишь. Мусоркам мозги пудрить будешь, мудила. Станешь чернуху лепить, найдутся дятлы очко тебе прочистить. Или мои ребята сыграют на три косточки. Тебе еще долго чалиться, потому я тебя не гоню, пораскинь шарами, можно ведь до звонка и не досидеть. А чтобы тебе лучше думалось... Митяй!

Один из громил торопливо вскочил на ноги, и, прежде чем Штерн привстал, тяжелый удар опрокинул его на пол барака и тяжелые «говнодавы» заходили по его бокам. Аркадий привычно скрючился под ударами, защищая уязвимые места, и не отбивался — понимал, что бьют для острастки.

— Будя, — совсем по-домашнему сказал старик. Сильные руки подняли Штерна на ноги. Ноги разъезжались, Аркадия Наумовича покачивало. Ему было больно, стыдно и обидно. Заключенные издалека наблюдали за происходящим. Никто не вмешивался.

— Вот так, Аркаша, — снова скривил в усмешке губы Седой. — Сроку тебе на раздумья пока даю два дня. А там посмотрим.

— Да если бы она и была, — сказал Штерн. — Что же, я ее с собой в зону бы приволок? Кто бы мне это позволил?

Седой, казалось, обрадовался.

— У меня с волей связь имеется. Нарисуешь схемку, ребята твою заначку найдут и мне брякнут. Тут у нас с тобой полное согласие и наступит. Но я тебе сразу скажу, не надейся мне динаму крутить. Я с тебя за все спрошу. Правильно, Митяй?

Громила уверенным поставленным ударом послал Аркадия на пол.

— Все в масть, Седой! — льстиво сказал он. — Тебя наколоть — глухой номер. Лучше сразу бушлат деревянный примерить.

— Два дня! — сказал Седой, и троица вразвалочку пошла на выход из барака. Штерн умылся, нервно громыхая носиком рукомойника. Били его умело. Тело ныло от ударов, но синяков на лице не было. Провожаемый взглядами других заключенных Аркадий вернулся на свое место и лег, глядя в потолок. Только этого ему не хватало! Похоже, что уголовнички слышали, как говорится, звон, да не знали, где он. Платиновая звезда! Если бы все не было так плохо, Штерн бы посмеялся. Но тут ему было не до смеха. Не поверят ведь сволочи, поставят на нож! Пойти и рассказать все оперу? Нет, это не выход. Тот, кто на Седого настучит, на этом свете не задержится. Обманывать их? Допустим, некоторое время они ему будут верить. А потом? Думать о последствиях обмана не хотелось. Неожиданная мысль обожгла сознание Штерна: а что, если Седой пришел не от себя? Вдруг его прислали оперативники? Господи! Из этой ситуации выхода вообще не было! Аркадий сел, охватывая руками голову, и застонал.

— Больно? — осторожно спросил сосед по нарам Дустан Кербабаев, туркмен из Богом забытого горного селения, осужденный за подготовку государственного контрреволюционного переворота. — Очень больно, Аркадий?

Штерн отрицательно помотал головой.

— Это ерунда, Дустан. Это просто семечки. Вот в тридцать седьмом меня мудохали, до сих пор вспоминать страшно. У Николая Ивановича были мастера, эти по сравнению с ними просто мандавошки.

— Что им от тебя надо? — спросил Кербабаев. — Ты их чем-нибудь обидел?

— Нет, — сказал тоскливо Штерн. — Ты не