Читать книгу - "700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов"

в дребезги стеклянный колпак «мессершмитта». В крыле стрекотала камера, снимая происходящее на остатки плёнки.

Машину затрясло. Перед капотом взвилось облако стеклянного крошева. Самолёт мотнуло так, что ручку почти вырвало из рук. Лёха инстинктивно потянул её на себя, сбрасывая обороты двигателя.

«Кертис» бился в припадке, трясся, заваливался на крыло. Перед глазами нашего героя поплыли розовые пятна, мир стал мягким и подозрительно неуверенным.

Плавно развернувшись, Лёха с трудом выпустил шасси, выровнял машину и выключил начавший скрежетать двигатель. Отодрав огромного козла, что его не взяли бы ни на один сельскохозяйственный конкурс, «Кертис» понёсся по траве поперёк аэродрома.

Везение в этот день, видимо, исчерпало свой лимит: в самом конце пробежки самолёт наткнулся на дренажную канаву, дёрнулся и резко встал, задрав хвост и уткнувшись израненным пропеллером в землю. Лёху со всей дури приложило о приборную доску — без всякого злого умысла, просто по служебной необходимости.

Чпок — сказали его мозги, и мир выключился.

Глава 15

Соберись! Тряпка!

Ноябрь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Сознание возвращалось к Лёхе не рывком, а по частям, как плохо собранный самолёт после аварийной посадки.

Сначала была боль. Не резкая — такую он знал и уважал, — а вязкая, тяжёлая, словно её аккуратно разлили внутри тела и забыли вытащить сливную пробку. Потом пришёл запах. Хорошо, что в этом мире пока слово «аллергия» ещё не набрало такую популярность и симптомы удачно лечили клизмой с лошадиной дозой слабительного. Витали запахи йода, карболки и ещё чего-то медицинского, с французским акцентом. И только после этого Лёха увидел потолок. Белый, высокий, с трещиной, которая тянулась к окну, словно сама пыталась сбежать из палаты.

Лёха попробовал пошевелиться. Нога дёргала, болела и тянула.

— Вроде не отрезали, — слабо порадовался Лёха. — Бедная моя голова, который раз я уже отключаюсь. Нормальному человеку столько и за всю жизнь не получится сознание терять!

Мир ответил гулом, и где-то вдалеке кто-то аккуратно включил свет.

— Спокойно, вам не следует делать резких движений, — сказал голос откуда-то сбоку. — Вы и так потеряли очень много крови.

Голос был ровный, профессиональный и совершенно не склонный к сочувствию. Французский врач стоял к нему спиной так, что Лёха видел только край халата, обтянутый зад и аккуратные ботинки. Смотрел врач не на лицо нашего героя, а значительно ниже — туда, где под простынёй угадывался странный, неестественно прямой контур.

— Пуля прошла навылет. Кость задело, но не раздробило. В этом смысле вам повезло.

Лёха скосил глаза.

Ноги как таковой не было. Была конструкция. Гипс, бинты, какие-то деревянные рейки, ремни. Всё это выглядело не как часть человека, а как результат спора между плотником и скульптором, которые не сошлись в компромиссе.

— Повезло так повезло, — повторил он тихо. — Доктор, а где я?

— В Реймсе, военный госпиталь. Вас доставили после аварии на аэродроме. Поправляйтесь, — голос и окружающая его свита двинулись прочь, исчезая из поля зрения.

Форточка была приоткрыта, и с улицы тянуло сыростью, и где-то далеко ворочался город — шаги, гудки, шум колёс, приглушённые голоса.

Реймс жил своей жизнью, аккуратной и равнодушной.

Лёха же остался валяться, прикованный к кровати, с ногой, попавшейся в странный аппарат, как в капкан.

Декабрь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

На тумбочке лежала старая газета — ещё сентябрьская, сложенная, с чуть пожелтевшими краями.

Делать было решительно нечего, завтрак уже давно закончился, обед ещё и не думал начинаться, и нашего товарища одолела бессонница — спать он уже не мог физически, и от безделья он открыл газету. Надо сказать, что обилие букв навевало ему тоску, и говорил он намного лучше, чем читал. Но тут выбора не оставалось.

На второй странице Лёха наткнулся на статью про конфликт в далёкой Азии.

Где-то там, за краем Европы, описывался локальный конфликт — если смотреть на него из палаты с французскими чистыми простынями и запахом карболки. А там, между строками, грохотали танки, слышались залпы орудий, и в небе дралась авиация — настоящая война. Там значился Халхин-Гол. Почти абстрактное название для французов.

Лёха отбросил газету обратно.

А здесь были парады. Показательные бои. Союзнические улыбки и запрет сбивать немцев, по сути — запрет воевать.

— Ребята там дрались по-настоящему, натянули самураев по самые гланды… — произнёс вслух Лёха, не поворачивая головы и ни к кому не обращаясь. — А я тут… цирк устраиваю.

Он отвернулся к окну. Дальше говорить было нечего, да и некому.

И на нашего героя накатилась самая чёрная депрессия.

Он лежал, смотрел в окно и ловил себя на странной мысли — ему некуда торопиться выздоравливать. Как человек, который остановился на лестнице и вдруг понял, что не знает, куда ему дальше — вверх или вниз. И нога заживала плохо. Отвратительно плохо.

Рана выглядела почти образцово. Чистая, аккуратно обработанная, без нагноения. Гипс меняли вовремя, перевязки делали тщательно, с вниманием, которое внушает доверие. Врачи действовали правильно — как по учебнику, где всё заканчивается аккуратной точкой.

Но температура держалась. Слабость не отпускала. С каждым днём Лёха чувствовал, что тело вроде бы здесь, на кровати, под одеялом, а сам он как будто завис в лифте между этажами — не наверху и не внизу. Ни туда, ни обратно.

Однажды врач задержался у койки дольше обычного. Постоял, посмотрел, вздохнул.

— Вы не выздоравливаете, потому что не хотите жить, — сказал он спокойно, почти буднично.

— Это почему?

— Почему вы не хотите жить, я не знаю, это вопрос внутри вас. Когда человек хочет жить, тело ему помогает и выздоравливает само. А у вас — нет. Я могу отправить вас в Париж, в центральный госпиталь Валь-де-Грас. И, не исключено, я так и сделаю. Но они тоже ничего не смогут сделать, если вы сами не захотите обратно.

Лёха промолчал. Он знал, что врач прав, и от этого становилось только хуже.

К концу декабря его всё-таки выпустили на улицу — скорее формально, чтобы как-то стимулировать прогресс. Ходить толком он не умел, а вот ковылять научился довольно быстро. Костыль стал продолжением руки, как раньше была ручка газа.

Госпиталь стоял в самом центре города, на набережной канала Марна—Эна, прорытого более ста лет назад, чтобы миновать сумасбродный характер речки Вель, которая вилась и петляла рядом с ним и чуть дальше.

Лёха ковылял по набережной,