Читать книгу - "700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция - Алексей Хренов"

одну из ночей в его сознание протиснулся слабый, искажённый помехами, но до неприличия знакомый нахальный голос:

— Соберись, тряпка! Хрен знает, где вас таких берут. Жить он не хочет, видите ли. Пострелять не дали! Блокировку поставил. И не таких блокираторов вертели на… кхм… А мир спасать опять мне в одно рыло. Через неделю чтобы на ногах был и зарядку делал, тряпка! Нехрена тебе тут загорать, Сусанин. Для ускорения грелку завтра пришлю. В полный рост.

Поутру в госпитале начался форменный балаган. Для начала Лёху повезли мыться. Его робкие возражения — что он всего неделю как валяется и ещё не успел всерьёз запачкаться — симпатичная медсестра лет тридцати, с лицом человека, пережившего не одну эпидемию, слушать не стала.

Она молча и обстоятельно отмыла Лёху во всех предусмотренных уставом местах, а затем и в тех, о существовании которых он предпочёл бы сейчас забыть.

— О-о-о! — восхищенно произнесла французская медсестра почти с профессиональным интересом. — Какой горячий.

Произнесла она это именно в тот момент, когда процесс дошёл до, так сказать, лучшей половины тела пилота морской авиации.

Слабость лишила Лёху последних остатков суверенитета, а организм, посоветовавшись с головой, единогласно проигнорировал волю хозяина, зато внезапно решил продемонстрировать живучесть. Крови на мыслительный процесс явно не хватало — всё ушло на доказательство того, что пациент, в принципе, ещё даже вполне себе ничего.

Медсестра довольно фыркнула, укрыла его одеялом и, хитро подмигнув, чмокнула его на прощанье, сказав с видом человека, который видел многое:

— Поправляйся быстрее! Халтурщик!

А Лёха лежал, смотрел в потолок и думал, что у медицины иногда бывают очень действенные методики.

К утру госпитальная суета достигла честного, клинического дурдома. Новая смена, не вдаваясь в подробности и не слушая воплей о вчерашнем мытье, снова отвезла Лёху в банное царство и отмыла его до скрипа, как закопчённую сковородку. Правда, без всяких завлекательных излишеств — строго, быстро и с холодной профессиональной обидой за попытки возражать.

Температура впервые спала до нормальных тридцати семи и пяти, и слабого, отбивающегося Лёху отвезли в огромный зал, куда натащили стульев, — сегодня он был набит битком.

В первый ряд набилось всё госпитальное начальство вперемешку с какими-то разодетыми ухарями. Ходячих больных рассадили рядами, лежачих — не рассадили вовсе, но им пообещали рассказать.

По залу прокатился шепот. Сегодня показывают «Набережную туманов», самый модный французский фильм, снятый в прошлом году. И не просто показывают! Будут Мишель Морган и Жан Габен.

На вопрос Лёхи, кто все эти люди, на него зашикали и заявили, что с ним не о чем разговаривать, раз он не знает звёзд французского кино.

Более того, будто бы собираются снимать новый фильм о героях Франции. В госпитале моментально стало на пять градусов теплее и на двадцать — глупее.

Лёхе достался стул у стены. Он устроился, вздохнул и приготовился к высокому искусству — прислонился к стене, собираясь вздремнуть.

Свет погас. Искусство не началось.

Сначала шёл агитационный фильм о войне. Бодрые французские генералы активно махали руками, словно волшебники, призывающие высшие силы. Танки уеб***ного вида бодро ползли в атаку, солдаты бежали вперёд с выражением людей, которым вставили в зад динамитную шашку и пообещали поджечь. Лёха начал было дремать, когда экран вспыхнул, как предвестник кары небесной.

ВНИМАНИЕ! ШОКИРУЮЩИЕ СЦЕНЫ! ГЕРОИЧЕСКИЙ ТАРАН ФРАНЦУЗСКОГО ЛЁТЧИКА!

Лёха открыл один глаз, потому что дальше пошли самолёты. И через несколько секунд открыл и второй глаз, ибо понял, что смотрит не кино, а собственную жизнь, смонтированную без его согласия.

Роже, по прозвищу «Сосиска», успел нажать на спуск кино-пулемёта. В двадцать первом веке за такие кадры дали бы первую премию на любом фестивале. На экране Лёхин «Кертис» заходил сверху в атаку на самолёт с крестами. Ещё мгновение — и винт, как адская газонокосилка, прошёлся по кабине немца, превращая стекло, металл и людей — всё, что внутри, — в сверкающее крошево.

В зале ахнули, и по залу прошла волна шёпота.

Потом показали самого Роже. Он стоял у «Кертиса» и застенчиво улыбался, как человек, не привыкший к вниманию окружающих. На экране всплыла обложка Paris Match — Роже снова удивлённо глядел с неё, словно случайно попал в фокус объектива.

А под конец показали три секунды съёмки с Лёхиного самолёта. Жуткого вида сверкающий винт, как мясорубка, сметает орущего стрелка, радиста, пытающегося пригнуться, и всё исчезает в вихре стекла и металла.

Свет зажёгся. И на сцену вышли пара молодых женщин, симпатичный мужчина, и главный врач госпиталя торжественно объявил:

— Мишель Морган и Жан Габен!

Зал потонул в вихре аплодисментов.

— А кто вторая девушка рядом с Мишель? — поинтересовался Лёха у сидящих рядом, разглядывая стоящую в тени звёзд молодую женщину, на его взгляд даже и посимпатичнее самой Мишель.

— Да каскадёрша какая-то! — отмахнулись от него восхищённые ценители киноискусства.

Глава 16

О вреде героизма

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

В импровизированном кинотеатре фильм, надо признать, увлёк нашего героя. Не самим сюжетом, довольно наивным на его взгляд, а игрой актёров. Самоуверенная и нахальная блондинка на экране его прямо таки раззадорила, надо признать, стимулируя интерес к жизни.

Ковыляя по коридору обратно в палату, Лёха рассчитывал максимум на ужин. Вместо этого по пути его подхватили под руки так стремительно, будто он собирался сбежать на фронт, не сдав больничные тапки.

— Где вы шляетесь! Генерал ждёт! Быстрее!

Фразу выкрикнули почти хором, и прежде чем Лёха успел что-то ответить, его поволокли в кладовую — помещение, где в приличном госпитале хранилось всё, что можно надеть на человека без стыда и без пуговиц.

Там в четыре руки его раздели почти до философского минимума, ловко, без суеты, как разбирают на запчасти отслуживший своё механизм. Затем столь же профессионально на него водрузили свежую больничную форму.

Классическую французскую госпитальную пижаму образца тридцать девятого года — хлопковую, в сине-белую полоску, застёгивающуюся сбоку, чтобы раненому было удобнее жить, а врачу — работать.

По ходу дела его причёcали, придав голове вид человека, у которого есть виды на будущее, и щедро пшикнули одеколоном. Запах был бодрый и жизнеутверждающий. Лесной.

Нашего героя аж передёрнуло от воспоминания об одеколоне «Лесной» из его прошлой жизни:

— Под ёлочкой насрали, — продекларировал он слегка удивлённым медсёстрам.

В таком виде, благоухающего и слегка ошарашенного, Лёху, опять же не спрашивая, доставили обратно в палату.

Палату было не узнать.