Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

Вот только откуда у бедноты деревенской, которая всю жизнь на барщине работала и с хлеба на воду перебивалась, деньги на выкуп земли? И сделано это было нарочно… Только ни я, ни мой батюшка тут вовсе ни при чём. Мы такие же жертвы обстоятельств… Моему отцу пришлось работать с раннего утра до позднего вечера, чтобы содержать и семью, и поместье, которое перестало приносить прибыль…

Не знаю, понял ли что-то Васек из моей речи. Но, судя по недоумению, застывшему на лице, распиналась я совершенно зря…

— Я же говорила — другая она! — торжествующе заявила Груня. И добавила: — Соглашайся, Васек… Иначе потом всю жизнь жалеть будешь, что свой единственный шанс упустил.

ГЛАВА 39

— Я подумаю, — уклончиво ответил Васек и вернулся к более важной сейчас теме. — А за провиант когда расплачиваться станете?

Оказалось, пуд ржаной муки стоил тридцать копеек…

Удивилась ли я? Конечно, удивилась. Я-то считала, что три рубля, обещанные мной работникам, — это очень мало. А оказывается, на три рубля они могут купить аж десять пудов ржаной муки! Это сто шестьдесят килограммов.

Не так уж и мало.

Правда, когда узнала цены на гречу и мясо, моё возмущение поубавилось. Греча стоила шестьдесят копеек за пуд, а мясо — аж четыре рубля. И это оптовые цены на портовой ярмарке, а значит, их смело можно умножить на два, чтобы узнать розничные. Вот и выходило, что на три рубля в месяц мяса-то не поешь — так и будешь на хлебе и каше перебиваться. Особенно если дети есть.

Мы рассчитались с Васьком. Договорились, что он будет готов отправить возы в поместье завтра к обеду. А если решит принять моё предложение о переселении в деревню, то и семью с собой прихватит.

На том мы и расстались.

Пока мы с Груней шли к выходу с ярмарки, молчали. Хотя у меня на языке вертелись несколько вопросов. Я никак не могла забыть откровения своей няньки-сиделки, и мне не терпелось выяснить, что это было: правда или она просто решила подыграть, чтобы уговорить Васька сделать то, что нам было нужно? Вернее, мне… И тогда становилось совершенно непонятно: с чего это Груня так раздобрилась?

Я понимала, почему она помогла мне с продуктами. Ей тоже придётся жить вместе со мной и питаться тем же, что и я. Но зачем ей было уговаривать Ваську поехать ко мне? Если рассуждать здраво, в интересах Груни, чтобы я сидела в поместье тихо, никуда не лезла и ничего не делала. Утром — кофе с плюшками, в обед — щи с ватрушками… И в качестве развлечений — редкие выезды к соседям за женихами. Ладно, Маруся с Петрушкой — кухарка никогда не помешает. Но крестьяне… Крестьяне для такой жизни даром не нужны.

В общем, мотивы Груни никак не укладывались в рамки здравого смысла. Или я пропустила какую-то развилку, на которой мы свернули куда-то не туда. И я должна была выяснить, что к чему.

Поэтому, как только мы оказались в карете, которая везла нас на другую ярмарку, я взяла быка за рога:

— Груня, ты ничего не хочешь рассказать? — Глядя ей прямо в глаза, чтобы уловить малейшую ложь, если моя сиделка вдруг решит соврать, я продолжила: — Что за странные разговоры ты вела с этим… Васьком?!

Вот только Груня врать не стала и глаза не отвела. Вытаращилась на меня в ответ и заявила:

— Не хочу…

— Что «не хочу»?!

— Не хочу рассказывать… Но вы ведь и сами уже всё поняли, — вздохнула она.

— Что ты из крепостных крестьян? — выпалила я и сама поняла, насколько бестактно прозвучал мой вопрос. Вот только извиниться я не успела.

— Именно, — кивнула Груня.

— Но ты совсем не похожа…

Она грустно улыбнулась:

— Ну и что? Мишка тоже не похож… — Я хотела что-то ответить, но Груня перебила мою мысль: — А вы думали, крепостные — это только те, что с сохой?

Она рассмеялась — громко. Но сразу стало понятно: смех этот не от веселья, а от горечи.

— Вы слишком юны, Лариса Дмитриевна. Вы не помните, каким был мир чуть больше семнадцати лет назад… Когда одни люди принадлежали другим… Вы знали, что по переписи 1858 года крепостных было двадцать три миллиона человек?

— Нет, — мотнула я головой и добавила: — Это много…

— Треть населения империи, — кивнула Груня. Она вздохнула: — И среди них были разные люди. Такие, как Маруся и её муж… Им до сих пор кажется, что раньше было лучше, потому что барин заботился о них, и им можно было просто жить и ни о чём не думать.

Я кивнула. Разговор с Кузьмой об ответственности я помнила.

— Или такие, как отец Васька… Спросите его, и он скажет, что ничего хорошего в той жизни не было. Что может быть хорошего в том, что другой человек решает, как тебе жить, чем заниматься и даже на ком жениться или выходить замуж? А потом так же легко может разделить семью, продав детей, например, кому-нибудь другому… Вы знаете, сколько стоили крепостные дети? — Груня уставилась на меня.

А я только и смогла помотать головой из стороны в сторону. Потому что горло сжали спазмы. Как-то очень живо я представила себе эту мрачную картину.

— Младенчика можно было купить за десять копеек, — выпалила Груня и так сжала зубы, что я услышала их скрип…

Я ахнула:

— Десять копеек?! Ребёнок?!

— Угу, — буркнула Груня и добавила: — Меня купили за эту сумму…

— Твою мать! — выругалась я, вытаращившись во все глаза на свою сиделку. И повторила, потому что ничего большего сказать не могла — только ругаться: — Твою же мать!

Она усмехнулась:

— Но мы сейчас не обо мне… Мы о Мишке… И о других талантах, которых среди этих двадцати трёх миллионов было не так уж и мало. Среди крепостных были не только оперные певцы или артисты, но и художники, танцоры… Да хоть купцы! И они прекрасно понимали, какие оковы их держат…

А я молчала. Я всё ещё не переварила те жуткие десять копеек… Сумму, от которой стынет кровь в жилах.

— Понимаете, Лариса Дмитриевна, — продолжала говорить Груня, словно не замечая моего ступора, — чтобы научиться пользоваться своим талантом, приходится учиться и