Читать книгу - "Ловелас. Том 6 - Илья Взоров"

минут — и был счастлив, как щенок, которого пустили побегать по новому дому. Ему уже выделили кабинет, там был телевизор, такой же телетайп, как у мен.

— Кит! Как тут… как тут потрясающе! Я по коридорам иду — у меня мурашки. Херст, представляешь? Настоящий Херст, храм журналистики! — Он плюхнулся в кресло и подскочил обратно. — Слушай, а может, мне и правда сюда перебраться? Насовсем? Взять Дженет — и махнуть в Нью-Йорк. Работать в Херсте — да это же мечта, Кит! Об этом любой газетчик в стране мечтает! Поверить не могу. Еще полгода назад я считал последние доллары в кармане и думал, где бы подработать на выходных!

Я смотрел на его сияющее лицо и чувствовал себя палачом, у которого топор уже за спиной.

— Пойдём в столовую, поедим, — сказал я. — Внизу поговорим.

Мы вышли в коридор и двинулись к лифтам, и всю дорогу я мучительно соображал, с чего начать. Как это вообще произносится вслух? «Ларри, твоя женщина — крыса, она продавала нас за двести долларов». Три расписки в кармане пиджака жгли мне рёбра.

У лифтов толпился народ — вся эта херстовская публика повалила на ланч. Клерки, машинистки, репортёры, редакторы. Увидев меня, они разом притихли, расступились, кто-то торопливо снял шляпу, кто-то забормотал «доброго дня, мистер Миллер», и все смотрели на меня почтительно и настороженно, как смотрят на новую метлу, которая ещё неизвестно куда метнёт. Я кивал, изображал благодушие.

А Ларри всё фонтанировал.

— Дженет тут понравится — он не унимался, размахивал руками, а вокруг стояли люди и всё слышали. — Слушай, а я ведь вот о чём хотел спросить. Ты человек опытный. Она такая… замечательная, понимаешь? Как мне теперь всё с ней не испортить? Я ж дурак, я обязательно что-нибудь ляпну или сделаю не так. А мы, между прочим, уже вместе живём. Съехались на той неделе. Она мне носки штопает, представляешь?

Он смотрел на меня, ожидая доброго совета.

При посторонних не начнёшь про шпионаж. Двери лифта разъехались, и вся эта толпа почтительно замерла, пропуская меня первым. Я шагнул в кабину, Ларри ввалился следом, за нами набилось человек десять, прижались плечом к плечу, глядя в потолок и в носки собственных ботинок, как это всегда бывает в лифтах.

Двери сомкнулись.

Я посмотрел на своего лучшего друга — на его сияющую, доверчивую, влюблённую физиономию — и почувствовал, как внутри все переворачивается.

— Ладно, — сказал я. — Слушай, как все не испортить.

Глава 17

Глава 17

Столовая располагалась на третьем этаже — просторная, с длинной раздачей, звоном подносов и запахом жареного мяса. Мы встали в очередь вместе со всеми: клерки впереди, репортёры сзади, все косились на меня, удивляясь нашей с Ларри демократичности. Понятно, что Херсты не радовали персонал такими посещениями и новые веяния теперь будут плотно обсуждаться всем коллективом.

Ларри катил поднос по никелированным направляющим, периодически на меня оглядываясь.

— Ну чего ты замолчал? Давай, продолжай!

— Мясо по-французски не бери, — сказал я. — Вредное блюдо, много жира. Бери грудинку и картошку.

— Кит!

Я вздохнул.

— Хорошо, — сказал я, беря себе стейк. — Только слушай внимательно и не перебивай. Главное, что должен усвоить парень в отношениях, пока ты боишься её потерять — ты не в отношениях, ты в заложниках.

Ларри чуть не выронил поднос.

— Как это?

— А так. Ты терпишь, чтобы она осталась. Она тобой крутит, чтобы получать своё. И вы оба зовёте это любовью. Настоящее начинается тогда, когда ты в любую секунду готов встать и уйти. Не орать, не хлопать дверью. Просто спокойно собрать вещи и уйти, если тебя перестали уважать.

— Так это же… это же значит, что тебе всё равно, — растерялся Ларри. — Разве это любовь?

— Наоборот. Это единственное условие, при котором она вообще возможна. — Мы двинулись к кассе. — Пока у тебя есть эта внутренняя дверь, которой ты можешь воспользоваться, ты остаёшься не потому, что боишься одиночества, а потому, что тебе с ней хорошо. Разницу чуешь? Тебя выбирают каждый день, и ты выбираешь каждый день. А не сидите вдвоём в клетке, потому что снаружи страшно.

Мы расплатились, прошли столовую насквозь и толкнули дверь в конце зала — там был отдельный кабинет для высшего руководства: круглый стол на восьмерых, скатерть, официант. Сели у окна.

Ларри расставил тарелки и уставился на меня, забыв про еду.

— Ну, допустим. А если она чемодан собирает и к маме уезжает?

— А ты не бегай за ней по квартире, не вырывай сумку, не загораживай дверь.

— А что делать?

— Сказать спокойно: это твой выбор. Хочешь уйти — иди. Только обратной дороги не будет. И пойти заниматься своими делами.

Ларри разинул рот.

— Так она же и правда уйдёт!

— Не уйдёт, — сказал я, принимаясь за стейк. — В девяти случаях из десяти это театр, Ларри. Проверка. Она ждёт, что ты упадёшь на колени. Она уже приготовилась тебя простить, снисходительно так. А ты вместо этого перешагнул — и пошёл. И вот тут она вдруг понимает, что блефовала одна и что дверь-то, оказывается, открывается в обе стороны. И весь её ультиматум складывается, как карточный домик.

— Это же жестоко.

— Это честно. Жестоко — это позволять человеку тобой помыкать, а потом копить обиду. — Я отпил воды. — И вот тебе вторая вещь, из той же оперы. Всё это враньё про равенство пятьдесят на пятьдесят. Не бывает так. Ни в офисе, ни в стране, ни в постели.

— Почему?

— Потому что любая живая система требует единого центра решений. Ты в редакции работал — представь, что у газеты два главных редактора с равным правом вето. Что будет?

— Бардак, — тут же сказал Ларри. — Ничего не выйдет в номер.

— Вот. Пока всё гладко — двоевластие кое-как ползёт. А как только кризис, деньги кончились, интересы разошлись — паралич. И в паре так же. Если нет ясности, кто ведёт, начинается тихая война: бойкоты, молчанки, обиды, «ты меня не понимаешь». Она не потому воюет, что стерва. Она воюет, потому что не чувствует, кто тут главный, и лезет проверять — а вдруг она? И, поверь, ей самой от этого паршиво.

— И что, надо, чтобы… — Ларри поморщился, подбирая слово. —