Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

ходил на Русь за полоном при вашем отце и при вас, будут выданы поимённо, и суд над ними будет русский.

У Шейх-Ахмеда красным стало уже всё лицо, до самых глаз.

— А ханов у вас больше не будет, — закончил я. — Никогда.

Хасан тоже злился. По крайней мере лицо у него было злое, брови сведены, губы сжаты. Но мне казалось, что он делает это через силу. Как делают вид, что злятся, когда вокруг злятся все.

Шейх-Ахмед потянулся за саблей. Не выхватил, только положил ладонь на рукоять и потянул, на палец, на два.

И тут же в его сторону посмотрели пистолеты.

Десять, разом, курмышские за моей спиной вскинули их, не дожидаясь моего слова и я услышал десять коротких щелчков взводимых курков. Я тоже поднял свой. Быстро, из-под кафтана, и ствол смотрел Шейху в грудь. Шуйский и Холмский-младший выхватили сабли, и клинки блеснули на солнце.

Ордынцы за спинами братьев дёрнулись к оружию.

— Дёрнись, — сказал я Шейху, — и вы все трупы.

Он замер.

— И честь наша будет не замарана. Потому что ты первый схватился за клинок на переговорах, под белым лоскутом. Об этом будут петь в степи. О том, как сын Ахмата нарушил слово и за это лёг на лёд вместе с братьями.

Я нарочно говорил медленно. Провоцировал. Мне было бы проще, если б он и впрямь дёрнулся, потому что тогда бы всё кончилось прямо здесь, и никакого сражения не понадобилось бы вовсе. Но он был не настолько глуп.

Шейх-Ахмед сплюнул на снег и убрал руку с сабли.

Я не опускал пистолет ещё несколько секунд. Потом опустил. Курмышские опустили свои следом за мной, но не убрали. Шуйский вложил саблю в ножны, Семён следом.

— Предлагаю, — сказал Муртаза, переведя взгляд на меня, — провести поединок. Один на один. Если наш воин побеждает, вы уходите. Если ваш…

— Не надо, — перебил я.

Он остановился.

— Я прекрасно знаю, чего стоит слово, данное неверному. И знаю, что после победы нашего воина вы никуда не уйдёте. Скажете, что удар был не по чести, или что воин был не тот, или что ветер дул не в ту сторону.

Муртаза криво усмехнулся.

— Тогда прольётся много крови, — сказал он.

— Прольётся, — кивнул я.

— Ты пролил много крови, урус, — он произносил эти слова с превосходством. Будто я мошка под его рукой. — Ты сам сказал. Ты взял Новгород, и там тысячи легли. Ты взял Казань. Ты убил тысячи на Сурской дуге. Ты убил моего отца. Ты убил моего брата. И теперь ты пришёл сюда, в мой дом, и говоришь мне о чести?

Я перебил его снова и с хищной усмешкой произнёс.

— Ты ещё скажи, что я плохой человек. Раз встал на защиту русских земель от ордынцев, которые пришли грабить и убивать русских. Боже, какая несправедливость.

Я сделал паузу. Посмотрел на всех троих по очереди.

— Хочешь говорить о крови, хан? Давай. Только тогда давай о всей.Двести тридцать лет ваши деды ходили на Русь. Жгли города. Батый сжёг Рязань так, что от неё осталось пепелище, и на этом пепелище не осталось никого, кто мог бы похоронить мёртвых. Сжёг Владимир вместе с людьми, которые заперлись в соборе. Козельск держался семь недель, и от Козельска не осталось даже стен. Сжёг Киев. Потом ваши деды приходили каждый год за данью, и брали не только серебром. Брали людьми. Девок, чтобы продать в Кафе генуэзцам, мальчишек, чтобы сделать из них рабов, мужиков, чтобы гнать их на ваши работы, пока не сдохнут. Сколько русских душ прошло через ваши руки за двести лет? Ты не знаешь… никто не знает. Их никто не считал, потому что для вас это был скот. Ваши деды выдавали нашим князьям ярлык на княжение, как выдают собаке кость, и князья ездили в Сарай на коленях, и целовали ханский сапог, и вы за это смеялись над ними. Отец Ивана Васильевича, Василий, был ослеплён, а до того сидел у вас в плену, и Русь собирала за него выкуп по деревням. Ваш отец пришёл на Суру, чтобы грабить, убивать и снова лить кровь. Но вместо этого я пустил его кровь, а теперь пришёл сюда за вашей.

Я замолчал на секунду, потому что в горле пересохло. И надо было видеть с какой неописуемой злостью на меня смотрели Ахматовичи. Тем не менее я продолжил.

— Я пришёл сюда, чтобы положить этому конец. Чтобы ни один ордынец больше не пересёк Оку с саблей. Чтобы ни одна русская девка больше не стояла на торгу в Кафе. Чтобы ярлык, дань, полон, выход, всё это осталось в летописях, и через сто лет дети спрашивали, что это за слова такие, и не понимали. Вот зачем я здесь.

Муртаза слушал, не отводя глаз. Шейх-Ахмед смотрел в сторону. Хасан смотрел на меня.

— Поединка на ваших условиях я проводить не буду, — сказал я. — Потому что условиям вашим цена копейка. Но если хочешь поединка, хан, изволь. Я выйду один. Против тебя и твоего брата. Против двоих разом. Здесь, на этом льду, сейчас, при всех.

Наступила тишина.

Муртаза посмотрел на Шейха. Шейх на него.

— А почему не против троих? — спросил Муртаза, и косился он при этом на Хасана.

— Потому что я не хочу позорить всех ордынцев вашей слабостью, — ответил я. — И потому что кто-то должен остаться командовать татарами после того, как вас двоих не станет. Почему бы не мой бывший пленник? Он четыре года сидел в порубе, ему не привыкать стоять на коленях перед русскими.

Хасан оскалился и любой, кто на него смотрел, увидел бы ненависть. Но я снова понял, что это наигранно. Не знаю по чему. По глазам, наверное…

Муртаза выпрямился в седле.

— Если ты не уйдёшь, урус, — сказал он, — все твои воины останутся здесь. На скормление воронам. Ни один не вернётся за Оку. Я обещаю тебе это.

— Эта участь ждёт твоих воинов, хан, — ответил я. — И вскоре ты сам в этом убедишься. Если доживёшь.

Больше говорить было не о чем.

Муртаза первым развернул коня. Шейх за ним, не глядя на меня. Хасан задержался на секунду, на одну, поправляя повод, и поехал следом. Их десяток тронулся за ними, и никто из них