Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

сказал я, кивнув на всадника. — Спросишь, чего надо. Ничего не обещай, ничего не отвечай. Только слушай и назад.

Он поклонился и пошёл к коню.

Мы смотрели, как он выезжает на лёд. Как медленно, шагом, идёт к середине. Как останавливается в десяти шагах от вражеского всадника. Они говорили недолго. Потом Долматов повернул коня и пошёл обратно, а всадник остался стоять.

— Трое, — сказал Долматов, спешившись. — Все трое сыновей Ахмата хотят говорить с тобой, воевода.

Я посмотрел на всадника на льду. Потом на низину за ним.

Все трое. Муртаза, Шейх-Ахмед и Хасан.

Соблазн был велик. Убивать их на переговорах я не собирался. Степь бы такого не простила, и после такого билась бы за каждую пядь земли. Я шёл сюда за другим. К тому же хотелось посмотреть в глаза всем троим. Но больше всего Хасану…

— Передай, что я готов с ними встретится, — сказал я. — Через час. С каждой стороны по десять человек охранения.

Долматов снова сел в седло и поехал обратно.

Я же пошёл собираться.

Взял с собой Шуйского и Холмского-младшего. Из курмышских взял десяток Ратмировых.

— По два заряженных на поясе, — сказал я им. — И ещё по одному возьмите у товарищей. Сабли не трогать, пока я не скажу. Если скажу, бить сначала из пистолей, потом уже саблями.

Они кивнули. Курмышские вопросов не задавали, когда дело было ясным.

Ярослав нашёл меня у коновязи.

— Почему не берёшь меня? — спросил он.

Кругом стояли люди. Долматов, Бельский, курмышские, несколько казанских, Кара-Булат у своего коня.

Я повернулся к Ярославу и сказал так, чтобы слышали все.

— Потому что, если со мной что случится, ты примешь командование армией.

Он посмотрел на меня. Лицо у него сделалось серьёзным. Он явно не ожидал таких слов, но именно он больше всех подходил на роль воеводы.

Вскоре мы выехали. Я смотрел вперёд, туда, где от низины отделилась группа конных, что шла нам навстречу. Впереди трое. За ними десяток.

Сошлись на середине, там, где всё ещё торчало в снегу копьё с белым лоскутом.

Шагах в пятнадцати друг от друга остановились.

Трое братьев поставили коней рядом, стремя к стремени. В центре был старший — Муртаза. Справа от него Шейх-Ахмед. А слева, на сером коне, сидел Хасан.

Смотрел он не на меня, а мне за спину, на лагерь, на гуляй-города, на дымы наших кухонь.

Мы некоторое время молчали. Я не собирался начинать разговор первым. Ведь они попросили меня о переговорах. Так им и начинать.

Я видел, как Муртаза косился на Шейха, а Шейх на Муртазу, они между собой не договорились, кто из них будет говорить. На Хасана же они вообще не смотрели. Было очевидно, что их союз был скорее необходимостью, чем желанием.

К слову, это служило наглядной демонстрацией слабости двоевластия. Казанское ханство стало слабее из-за разборок Ибрагима и Халиля. И я этим воспользовался. Сейчас я наблюдал за похожей историей.

В какой-то момент я заметил направленный на меня взгляд Хасана.

Всего одно мгновение, и едва заметный кивок. Так коротко, что, если бы я не смотрел на него в упор, не заметил бы. Просто опустил подбородок на палец и снова поднял.

Что стояло за этим кивком, я мог только догадываться.

Мне бы, конечно, хотелось знать наверняка. Но при братьях спросить было нельзя, и я только чуть кивнул, чтобы он понял, что я видел.

Возможно, он просто боялся, что я его сдам. Что сейчас, при всех скажу: вот он, ваш брат, четыре года ел мой хлеб и целовал мне руку за обещание трона. А может, наоборот, говорил мне, что помнит, что уговор в силе. Разница между этими двумя вариантами была в жизни и смерти, и не только его.

Я решил, что узнаю позже. Если будет это позже.

Первым заговорил Шейх-Ахмед.

Не выдержал. Я видел, как он сжимал повод, как у него дёргалась щека, и когда он открыл рот, голос у него сорвался на хрип.

— Что тебе надо, урус, чтобы ты ушёл из Орды?

Говорил он по-русски. Плохо, с сильным выговором, но понятно.

Я ответил не сразу.

— Сражения можно избежать, — сказал я, — только если вы преклоните колени перед Великим князем Московским. И земли Большой Орды, от Дона до Яика, станут русскими.

— ЭТОМУ НИКОГДА НЕ БЫВАТЬ!

Муртаза выкрикнул это так, что конь под ним дёрнулся и он привстал в стременах. А лицо у него сделалось таким, будто я его ударил.

Я подождал, пока он сядет обратно.

— Великий Новгород так говорил, — спокойно сказал я. — Потом Казань. Потом мы присоединили Ростов и Псков, и при этом не пролили ни капли невинной крови. Тверь тоже с недавних пор наша.

Я посмотрел им за спины, и с неприкрытым презрением сказал.

— Неужели вы думаете, что ваших сил хватит остановить меня? У вашего отца на Сурской дуге было на тридцать тысяч воинов больше, чем у меня. Но он всё равно был разбит. И там же погиб, как и ваш брат Сайид.

Молчание.

Я видел, что они и сами всё понимали.

Но честь и гордость не позволяли им сдаться. Так уж устроен степняк, и я это знал. К слову сказать, мне и не нужна была их сдача. Сдавшихся пришлось бы кормить и охранять, вести в Москву и думать, что с ними делать. Мне нужен был бой. Один, решающий, здесь, на этом льду, пока они стоят все вместе и никуда не разбежались.

И я решил выдвинуть такие условия, на которые они не пойдут.

— Также, — сказал я, — вся Орда примет православие. Каждый мурза, каждый воин, каждый пастух, каждая баба у котла. Мечети будут снесены до основания, а на их месте поставят церкви. Ваши дети, все, кто есть, станут почётными пленниками в Москве и будут расти при дворе Великого князя.

Лицо Муртазы начало наливаться красным.

— Все русские, кто сидит у вас в полоне, будут освобождены в тот же день. Каждый мурза выдаст всех, кого держит, а если утаит хоть одного, будет повешен вместе с сыновьями. Тамга за пять лет вперёд будет отправлена в Москву до Пасхи. Ваши тюфяки, ваш порох, всё оружие сверх сабли и лука вы сдадите моим людям здесь, на этом льду. Сарай примет русский гарнизон, и над Сараем будет стоять русский стяг. Все, кто