Читать книгу - "Змий из 70 III - Сим Симович"

Рабочий с нового химического комбината. Сорвался с лесов, множественные травмы, разрыв селезенки, оскольчатый перелом таза с повреждением подвздошной артерии.

— Кровопотеря? — Ал мгновенно переключился в рабочий режим, застегивая пуговицы белоснежного, хрустящего от крахмала халата.

— Около полутора литров. Но Игорь Олегович уже подключил инфузию. Он там… — Нина Васильевна замялась, на ее щеках проступил румянец. — Он там плачет от счастья над новым аппаратом наркоза.

Уголки губ Змиенко едва заметно дрогнули в подобии улыбки. Он кивнул и уверенным, чеканящим шагом направился в оперблок.

В предоперационной Ал привычно открыл кран локтевого смесителя. Из блестящего хромом гусака ударила тугая струя воды идеальной температуры. Хирург выдавил на щетку жидкое бактерицидное мыло — не ту едкую, разъедающую кожу щелочь из бункера «Сектора-П», а мягкую, густую пену, не оставляющую после себя химических ожогов.

Намыливая руки до локтей, Змий смотрел на свое отражение в зеркале над раковиной. Глаза были спокойными. Никакого загнанного ужаса, никакого отчаяния. Внутри него разливалось холодное, кристально чистое предвкушение работы. Это было то самое чувство абсолютной власти, которое куратор так виртуозно в нем взращивал.

Лязгнула стеклянная маятниковая дверь. Альфонсо шагнул в операционный зал, держа вымытые руки перед грудью.

Помещение было похоже на декорацию к фантастическому фильму. Посреди зала, залитого мертвенно-белым светом из огромных окон, возвышался новый операционный стол из авиационного алюминия и рентгенопрозрачного пластика. Над ним парил настоящий технологический шедевр — многорожковая бестеневая лампа «Zeiss», точно такая же, какая висела на минус четвертом ярусе секретного бункера.

В изголовье стола суетился Кац. Анестезиолог благоговейно, чуть ли не поглаживая, настраивал сверкающий никелем и стеклом западногерманский наркозно-дыхательный аппарат фирмы «Dräger».

— Ал, вы только посмотрите на эту прелесть, — задыхаясь от профессионального экстаза, пробормотал Игорь Олегович, не отрывая взгляда от прыгающих стрелок манометров и светящихся графиков на экране кардиомонитора. — Точнейшая дозировка фторотана! Автоматическая вентиляция легких! Газоанализатор! Да мы в таких условиях до этого только в журналах читали. Я не знаю, какому партийному богу молился наш главврач, чтобы выбить на область такое финансирование, но я готов поставить ему свечку.

Альфонсо ничего не ответил. Врач молча подошел к столу. Сестра привычным, отточенным движением натянула на его руки тончайшие, анатомические латексные перчатки. Никакой грубой резины, лишающей пальцы чувствительности. Эти перчатки сидели как вторая кожа, позволяя ощущать малейшую пульсацию сосуда.

На столе лежал сорокалетний мужчина. Бледный, покрытый липким потом, с развороченной грудной клеткой и животом. Рабочий нового, построенного Кридом завода. Винтик в огромной индустриальной машине, который сломался. Год назад, в старых условиях, с тупыми советскими скальпелями, рвущимся кетгутом и нестабильным наркозом, этот человек умер бы прямо на столе от болевого шока или кровопотери.

Но сегодня его оперировал бог в стерильном храме. И у этого бога были лучшие инструменты в мире.

— Скальпель, — тихо, но так, что голос эхом отразился от кафельных стен, произнес Ал.

Рукоять инструмента легла в ладонь с идеальной, выверенной тяжестью. Это была лучшая шведская сталь. Лезвие — острое до такой степени, что разрез происходил на клеточном уровне, почти не оставляя некротических краев.

Змиенко сделал первый, длинный разрез вдоль белой линии живота.

Время замедлило свой бег, сгустившись в прозрачную, вязкую смолу. Вся периферия исчезла. Остался только слепящий, лишенный теней круг света, заливающий открытую брюшную полость, монотонный, успокаивающий писк японского кардиомонитора и мерное шипение аппарата искусственного дыхания.

Руки хирурга порхали над кровоточащей плотью с пугающей, нечеловеческой скоростью и точностью. Он работал не как ремесленник, а как виртуозный пианист, исполняющий сложнейшую партитуру.

— Отсос. Зажим. Лигируем селезеночную артерию, — короткие, отрывистые команды падали в тишину операционной.

Нина Васильевна, забыв о своем возрасте и больных суставах, работала с ним в идеальном симбиозе. Ей не нужно было повторять дважды. Она вкладывала нужный инструмент в раскрытую ладонь Ала за долю секунды до того, как он успевал его попросить. В этой новой, стерильной реальности она чувствовала себя жрицей, помогающей совершать чудо.

Альфонсо погрузил пальцы в горячую лужу крови, скопившуюся в малом тазу, безошибочно нащупывая пульсирующий, разорванный край подвздошной артерии.

— Сосудистый зажим Кули. Синтетическую нить четыре нуля, — скомандовал Змий.

Ему в руку легла тончайшая, прочная нейлоновая нить, не гниющая и не рвущаяся. Ал наложил зажим, перекрывая хлещущий поток крови, и начал сшивать разорванный сосуд. Стежок за стежком. Идеальная, математически точная геометрия шва.

Именно в этот момент, глядя на то, как ювелирно соединяются края артерии под ярким светом цейссовской лампы, Альфонсо накрыло леденящее душу осознание.

Он поймал себя на том, что наслаждается процессом.

Его гений, запертый в клетку советской провинциальной медицины, сейчас расправил крылья. Он спасал жизнь этого рабочего с такой легкостью, с такой эстетической безупречностью, которая была бы невозможна без Виктора Крида.

Куратор Двадцать восьмого отдела был не просто мучителем. Он был Меценатом. Крид дал ему всё: идеальный свет, который не слепит глаза, лучшие нити, не рвущиеся в критический момент, гениальные аппараты, поддерживающие жизнь, пока скальпель делает свою работу.

Ал сшивал плоть и понимал страшную, парадоксальную истину. Этот светлый, безупречный храм медицины на третьем этаже больницы был оплачен кровью тех монстров, которых он сам же распиливал на минус четвертом ярусе бункера по выходным. Титановые импланты киборгов и шведские скальпели для псковских рабочих покупались из одного бюджета.

Но самое ужасное заключалось в том, что Альфонсо был согласен на эту цену.

Он больше не хотел оперировать тупыми инструментами в полутьме. Он не хотел терять пациентов из-за нехватки донорской крови. Бархатный ошейник Комитета давал ему не только безопасность Софии. Он давал ему возможность быть Богом. Абсолютным творцом, который может вырвать человека из лап смерти просто потому, что у него под рукой есть нужный зажим и идеальный шовный материал.

— Кровотечение остановлено. Давление стабильно, — голос Каца прозвучал как триумфальный аккорд. Анестезиолог с восхищением смотрел на ровную линию шва, пульсирующую в такт обновленному кровотоку. — Ал, это была фантастика. Вы не человек, вы машина.

Альфонсо медленно разогнул спину. Мышцы затекли, но это была приятная, благородная усталость победителя. Врач посмотрел на свои руки в окровавленных латексных перчатках.

«Ты прав, Игорь», — мысленно, с горькой, темной иронией произнес Змиенко. — «Я именно машина. Машина, принадлежащая Виктору Криду. Но как же прекрасно эта машина работает в хороших условиях».

— Санация полости. Послойное ушивание, — сухо, возвращая себе бесстрастную маску профессионала, скомандовал хирург.

Когда операция закончилась и Ал стягивал с лица влажную марлевую маску, он посмотрел в окно