Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

Швеции, каким считал себя де ла Гарди, его примирял неожиданный друг, Михаэль Скопин-Шуйский, но теперь он стал врагом. И это печалило де ла Гарди, отчего он ещё сильнее злился на весь этот проклятый город, превратившийся в ловушку для его войска.

Люди Колвина и Таубе патрулируют улицы вместе со стрельцами, потому что самим стрельцам больше доверия нет. Де ла Гарди отлично помнил, как нынешний командир их, герцог Трубецкой, вовремя переметнулся на сторону защищавших Москву войск под Коломенским. В верности — а точнее в полном её отсутствии — у этого человека генерал ничуть не сомневался. Ещё нужно было что-то делать с казаками атамана Заруцкого, сидевшими в Коломне, всего в десяти милях[1] от стен Кремля. Туда стоило бы послать всадников де ла Вилля, да тот крепко засел в Ладоге и ведёт постоянную борьбу с местными дворянами, которые никак не желают успокаиваться. Он сам постоянно подкреплений требует, а слать из Москвы некого. Все хаккапелиты Горном отозваны в Новгород, усмирять тамошнюю округу. Английские рейтары Краули нужны самому де ла Гарди, но их слишком мало, чтобы слать в Коломну. Казаки, быть может, и сильно уступают рейтарам, однако их там слишком много, чтобы невеликий числом отряд Краули смог бы с ними справиться. На московские же войска в этом вообще положиться нельзя, они вполне могут и на сторону Заруцкого перебежать, порубив рейтар. А таких потерь де ла Гарди себе позволить уж точно не может.

Генерал слал одно письмо за другим в Стокгольм, молодому королю Густаву Адольфу, просил подкреплений, верных людей из Швеции, на кого он мог бы опереться здесь. Но прежде всего просил де ла Гарди, чтобы в Москву прибыл принц Карл Филипп, которого московские нобили-бояре царём признали.

— Как нам всей земле царя нового являть? — настаивал в разговорах с де ла Гарди глава правительства, руководившего (или только делавшего вид, что руководит) не то всей страной не то только Москвой. На деле же власть бояр не сильно далеко от стен Кремля заканчивалась, и это понимали все. — Как же крест целовать ему, избранному царю русскому, коли нет его? Кому присягать, Якоб?

Князь Мстиславский был немолод, бородат, одевался в бобровую шубу и высокую шапку, и в целом выглядел прямо как боярин с летучих листков, какие распространяются по всей Европе и в Швеции их, само собой, тоже печатают.[2] С ним для представительности на встречах с де ла Гарди всегда были ещё двое бояр из думы.

— Я писал своему королю, — отвечал де ла Гарди. Русским он владел не слишком хорошо, хотя давно уже научился понимать этот язык ради дружбы с князем Скопиным, но говорить предпочитал короткими фразами. Особенно с боярами, которые цеплялись порой к каждому слову. — Ответа пока нет.

— А когда же будет-то? — настаивал Мстиславский.

— Когда его величество решит дать ответ, — отрезал де ла Гарди, и по его мнению этого было вполне достаточно для прекращения разговора. Вот только у русских, конечно же, на сей счёт было своё мнение и неприятная беседа длилась и длилась.

После каждого такого разговора, когда они с Мстиславским и сопровождавшими его боярами из думы переливали из пустого в порожнее, генералу отчаянно хотелось бросить всё, наплевать на приказы из Стокгольма, и вернуться в Новгород. Там хотя бы всё понятно. Город и дворянство приняли шведское подданство, осталось их только нормально организовать и можно захватывать всю округу, а после и на Псков замахнуться. Велика вражда между этими городами, и её нужно использовать в своих целях. Де ла Гарди собирался сделать это, если бы не королевский приказ, заставивший покинуть Новгород и двигаться к Москве. И это была очень и очень серьёзная ошибка. Но осознал это сам генерал здесь, в той самой Москве, а не те, кто отдавал ему приказы из Стокгольма. Достучаться до них он никак не мог.

Рейнгольд Таубе за прошедшие с битвы при Клушине полтора с лишним года приобрёл привычки своего прежнего командира, покойного Иоганна Конрада Линка фон Тунбурга. Стал такими же основательным и неторопливым, отчего казался молодым увальнем. Но в армии знали ему цену, как командиру, и не обманывались внешностью и манерами. Вот и сейчас он вошёл в занимаемые де ла Гарди комнаты после доклада слуги со всей основательностью. Прежде чем заговорить поправил колет и тяжёлую шпагу, пристёгнутую к поясу.

— Скверные новости, генерал, — произнёс он по-немецки. — Стрельцы московского полка не вышли с нами патрулировать улицы. Сидят в слободе, и как будто говорятся покинуть город. Туда стягивают сани, грузят на них ящики и бочки, скорее всего, с провиантом. В городе скверные настроения, население смотрит волком, некоторые сбиваются в банды, как будто готовятся нападать на патрули.

— Благодарю, полковник, — кивнул ему да ла Гарди, и отпустил, но тут же вызвал адъютанта. — Вернуть в город рейтар, — начал отдавать распоряжения генерал. — Мушкетёрам Колвина усилить патрули вместо стрельцов. Всем соблюдать полную боевую готовность. Считайте, что с сегодняшнего дня мы на осадном положении.

Тот быстро записал всё и отправился передавать приказы. Но как только вернулся, у генерала нашлось для него новое поручение, причём куда сложнее первого.

— Найти герцога Трубецкого, — велел де ла Гарди, — Деметриуса, который командует стрелецкими полками, пускай явится ко мне и объяснит, что происходит. Заодно позвать ко мне его родственника, боярина Генриха, Деметриусу сообщить, что Генрих уже у меня в гостях, чтобы был посговорчивей.

Уж что-что, а сидеть сложа руки, находясь посреди враждебного и чужого города, генерал де ла Гарди не собирался.

Вот только ни один из Трубецких к де ла Гарди не явился, правда, генерал и не ждал, что придёт боярин — слишком уж велика шишка, а вот командира стрельцов, наоборот, ожидал. Но не явились ни тот ни другой. Причём с боярского двора посланцев де ла Гарди погнали, натравив на них собак, а из стрелецкого приказа они и вовсе едва живыми ушли.

— С боем прорываться пришлось, — заявил отправленный туда унтер. — Троих из моего десятка положили, с остальными вырвались. Подоспел на помощь патруль, а так всех бы к Сатане в котёл отправили, ей-богу.

Весь вид говорил о том, что унтер не врёт. Колет порван, на лице запеклась кровь, не понять его ли или вражеская, хотя вроде и умылся, прежде чем на доклад к генералу идти. На эфесе шпаги свежие засечки, она